отъезд.

      Скотт понимает, что ему нравятся парни, когда Айзек говорит об отъезде.       На его рот красиво падает свет, под пухлыми губами мелькают белые зубы. Айзек активно жестикулирует и хмурит брови, меряет шагами комнату вдоль и поперек. Что-то шепчет, аргументирует — наверное, о том, что ему не место в стае, что он опасен, безнадежен и все в этом духе. — ...ты же слышишь меня?       Скотт едва успевает удержать себя от отрицательного покачивания головой.       Он ведь зависает — на мгновение, секунду, минуту — и не может оторвать взгляд. От кудряшек, от жил под тонкой и нежной кожей, от бликующих немного голубых глаз. — О боже, я настолько пропащий, что даже мой альфа меня не слышит.       Айзек сокрушается, и Скотту хочется сказать ему: он слышит. Не глупый бред о "ненужности", а то, что происходит у самого МакКолла под сердцем. Что вместо слов об обузе у него в ушах стоит мерный шум крови, что вместо "мне лучше держаться от вас подальше" Скотт слышит собственное "я хочу быть ближе". — Тебе это даже неинтересно, — заключает Лейхи, пока Скотт пытается бороться с внутренним зверем.       Это сделать непросто: волк внутри дерет вены, рвется наружу, чувствует рядом того, кого хочется пометить, присвоить, получить целиком и полностью. До последней капли и последнего слова.       Скотт поспешно прячет клыки, растерянно глядя, как Айзек поспешно запихивает вещи в сумку. Он, как бы, не такого исхода желает. — Послушай, — увещевать совершенно нет сил: зверь под грудиной затихает, но это не надолго, и Скотт лишь старается выиграть время, — ты не прав. Мы любим тебя — каждый из нас. Ты часть семьи. Уйти от нас будет нечестным и неправильным решением.       Айзек выпрямляется — просто дергается весь, как от удара шокером, оборачивается резко и смотрит прямо в глаза. Его пальцы — восхитительные, длинные, нервные пальцы — цепляют ворот футболки и необдуманно тянут во все стороны. То, что он мечется здесь не один, становится ясным как день. — Любите? — Айзек кривит губы, и от его усмешки несет горечью и болью. — Серьезно?       Он словно изломан, разбит по отдельным костям и фрагментам, и побег для него — лишь попытка огородить от себя, от того неприятного зрелища, что он представляет. — Особенно, наверное, Стайлз, — Айзек плюется ядом, и он проникает под кожу, разъедает артерии, соединяясь с кровью. Скотту от этой безнадеги в голосе почти нечем дышать. — Или, может быть, Джексон? О да, это Малия — она больше всех жрет меня глазами, стоит повернуться спиной...       У Айзека на лице — отчаяние вперемешку со смирением, блекло-серая грусть и никакого намека на надежду. Этот расклад МакКоллу совсем неприятен. — Любовь стаи ко мне — хорошая шутка, альфа.       Скотт впивается пальцами в ладонь, ощущая резкий прилив гнева. Это сложно — пытаться доказать практически недоказуемое человеку, что разучился верить в чудеса. Он не знает, как ему с этим справиться.       Айзек роняет куртку поверх собранной сумки, дергает ее за собачку молнии и ровняет кучу мыском ботинка. Пару минут молчит — просто, наверное, размышляет, давит и глушит в себе тоску, от которой выть хочется. — Но это не шутка, — свой голос Скотт узнает с трудом: он ниже на несколько октав, ласковее, чем обычно, и доверительно-тише. — Лидия — она ведь заботится о тебе, как умеет. Эллисон и Кира... Да тот же самый Стайлз — ты не прав, Айзек, ты не прав! — Что, и ты, выходит, любишь? — ровная линия губ ломается осколками, и улыбка ранит не хуже ножа. — Меня любишь?       Скотт прекрасно понимает, что лучше ответить честно. И не брякнуть "как брата", вот просто не приведи Господь. — Да.       Он поднимается с кровати, стягивает майку — незнамо зачем, правда, он и сам тяжело это осознает. Просто рефлексы — они ведут, и Скотту приходится подчиняться. Почему-то кажется на миг, что зверь, что точно верх взял над разумом, не навредит. Сделает все правильно.       Заставит, уговорит остаться. — Люблю... — шагает навстречу и наслаждается: сломавшейся гримасой боли на чужом лице, удивление, что плещется по холодно-искристой радужке. — И только не спра... — Как брата, ага? — Ох, Айзек, — улыбается: своим мыслям сначала, потом — намерениям, что только что стали кристально-понятны, и самому Лейхи. — Конечно, нет.       Припирает к стене, ловит, как в капкан, между уголком двери и собственным телом. Прижимается — грудью к груди, — слушает обезумевшее сердце. Его бег, его шумные скачки — они нравятся зверю. Знать это тепло и приятно. — Но...       Айзек примагничивается глазами к его ключицам и словно боится подняться выше, прямо по шее, к линии челюсти и дальше — взглядом на взгляд. Он прячется: снова, напуганный и неуверенный. — ... я же... — Если скажешь, что безнадежен... — Скотт ласкается носом к носу, прижимается лбом. Неторопливо, нежно, осторожно. Пространство оставляет, будто для того, чтобы осталось, чем дышать. — Если скажешь это, покусаю.       Айзек хмыкает, дергается: глаза поднимает на мгновение, чуть приоткрывает губы. И, честно, этого достаточно. Чтобы притереться ближе. Чтобы языком — точно в рот. Чтобы телом всем распять на этой треклятой стенке и научить, показать, рассказать о том, насколько сильно он ошибается в себе.