На крыльях (не)любви

      Они появились почти сразу после их первой встречи, но Соболев никак не связывал это событие с появлением у него крыльев. Когда он увидел их в зеркале над раковиной рано утром (большие, красивые, как и их владелец), он невольно улыбнулся. Первым человеком, о котором подумал Коля, была Полина. Конечно, кто же ещё. И хотя закралась в его голову подлая мысль о том, что странно это, что их не было раньше, что именно сейчас они прорезались, Соболев затолкал её куда подальше, на задворки сознания. Потому что так бывает, убеждал он себя. Потому что тогда, видимо, время ещё не пришло, а сейчас, спустя целый год, — другое дело. Они стали ближе, их связь укрепилась, потому и появились крылья, ведь так?       Но все надежды и убеждения, которыми тешил себя Соболев целое утро, оказались не более чем бесплодной иллюзией, самовнушением, попросту говоря обманом. Полина уже проснулась, когда Коля вышел из ванной. Она стояла в спальне напротив большого, во весь рост, зеркала, убирая длинные волосы в конский хвост. Соболев застыл в изумлении. Он протёр глаза. Он даже специально заглянул в зеркало из-за спины девушки. Крыльев у Полины не было.       Зато тем же утром они появились у Ларина. Он увидел их отражение в окне на фоне укутанного тучами неба, почувствовал всю их тяжесть у себя за спиной, поморщился. Насчёт того, кто был в ответе за этот «подарок судьбы», у Ларина не было никаких сомнений. Потому что только один человек мог испытывать к нему эти чувства.       Соболев же пребывал в смятении. О своём грузе он никому не сказал ни слова. Только сделался задумчив, больше обыкновенного, молчалив. Мысль о внезапно появившемся в его жизни соулмейте не давала ему покоя. С того самого утра он стал внимательно, дотошно даже, присматриваться к каждому, кто оказывался с ним рядом. Сначала это были только знакомые, затем, когда поиск среди них не дал результатов, ещё и незнакомцы: прохожие на улице, случайные люди в метро, торговых центрах, в кафе. Это мог быть, кто угодно, и именно этот вопрос не давал Соболеву покоя: кто?       Большинство людей из его окружения были бескрылыми. Крылья же тех, кто уже встретился со своей половинкой, Николай мог видеть только в зеркале. Как и они его. Каждый, ну просто каждый его знакомый не преминул сказать ему, что его крылья шикарны. Кроме Полины, разумеется. Через неделю после появления у Коли крыльев она съехала, оставив записку, мол, не судьба — значит, не судьба, так оно будет лучше, правильней. Николай молча согласился.       Только лучше оно не стало, потому что никого, чьи крылья он мог видеть воочию, Соболев так и не нашёл, хотя казалось бы не осталось такого места, где блоггер не попытал бы счастья. Оставалось только любоваться своими крыльями в зеркало, в лужах после дождя, в окне автомобиля, дивиться, что кто-то может так к нему относиться и при этом остаться неузнанным, и позволять делать то же самое другим, кому-то разглядывать с интересом, кому-то с завистью, потому что ну очень уж хороши. Хорошо хоть, что на камеру их не запечатлеть, думал Соболев, а то от подписчиков отбоя бы не было, все комментарии были бы об этом.       Ларин же ничего не думал. Просто стал меньше появляться на улице и в общественных местах, где на него пялились сотни любопытных глаз. Потому что такое сложно не заметить, даже если это всего лишь отражение. Потому что его крылья ну очень уж бросались в глаза. Потому что он уже начинал ненавидеть их так же сильно, как мог ненавидеть его самого тот, из-за кого они появились.       Все удивлялись красоте крыльев Соболева, которые всегда как будто немного светились изнутри и лишь иногда, в особенно плохие дни, немного темнели. Все так же удивлялись тому, как необычно выглядят крылья Ларина, которые почти никогда не меняли цвет.       Крылья Соболева светились белым с золотистым отливом, крылья Ларина были угольно-чёрные.       Спустя месяц это стало невыносимо. Соболев так никого и не нашёл, хотя ему казалось, что он обошёл уже весь Петербург, жадно всматриваясь в толпы людей. Ничего. И сердце болело и ныло временами так сильно, что хотелось лезть на стенку. Душа жаждала встречи, тосковала. Никогда Коля не мог себе представить, что это так выматывает, ходить вокруг да около и не видеть, искать и не находить. Иголка в стоге сена. И хоть сейчас в омут с головой. Днём на улице было серо и холодно, вечером в опустелой квартире тихо и одиноко.       Зато на Ютубе жизнь била ключом. Медийная жизнь блоггера была щедра на события. От бесцельного блуждания по улицам города и внутренней неразберихи отвлекали препирательства с Лариным, который уже бесил, если честно. Нахальный, грубый, самонадеянный. Он выводил из себя и не шёл, однако же, из головы. Мысли о нем посещали Соболева почти так же частно, как и мысли о пресловутых крыльях, которые теперь вместо восхищения вызывали немой вопрос. Кто, кто, кто? Соболев искал встречи с ним и ненавидел всеми фибрами души не за провокации и не за бесчисленные выпуски «Ларин против», а за то только, что этот самый Ларин, чертов критик, чертов комик, чертов новатор, казалось, избегал его.       «Бегаешь, как девчонка», — однажды написал ему Соболев. Ответа не было. Это выводило из себя ещё больше. С каждым днём Колю всё сильнее одолевало одно непонятное чувство. Он не мог объяснить себе, зачем ему нужно увидеться с Лариным, чувствовал только, что это необходимо. Надо и все тут. И плевать, что говорить им, кажется не о чем.       А Ларин всё упрямился, не хотел идти на контакт. Всё отшучивался, писал едкие комментарии, снимал ответки и очередной выпуск «Ларин против». Ларин против встречи с Николаем Соболевым, потому что он уже устал наблюдать за тем, как его крылья изо дня в день приобретают всё более тёмный оттенок, потому что он точно знает, что не вынесет того взгляда, с которым Соболев обращается к нему в своих роликах, если он будет направлен прямо на него.       Это больнее, чем может показаться на первый взгляд. Каждый день он чувствует, что летит куда-то. В бездну. Потому что любовь окрыляет, говорили ему. Только нахуй нужна такая любовь. Раствориться в человеке, чью ненависть ты ощущаешь буквально физически, это все равно что искупаться в кислоте. Чертовски больно, а главное стоит только дойти до точки невозврата, как выбраться уже нельзя. Раз, и ты уже и не ты вовсе. Растворился. Только дырка в груди и осталась. Остаётся только скалиться перед экраном да снимать диссы, соответствовать надуманному образу. И «Коля-хейтер» в этой ситуации начинает звучать двусмысленно. Смешно. Только не тому, над кем сама жизнь посмеялась.       В апреле Соболев ловит себя на мысли, что стал одержим своей ненавистью к Ларину, и не понимает, что на самом деле стал одержим им самим. Если бы он умел быть до конца честным с самим собой, сказал бы, что запал. А так — никто никогда не узнает.       Как-то с утра он видит в толпе его взъерошенную макушку. Бежит за Лариным, задыхается весенним воздухом, не успевает догнать, потому что Ларин скрывается в какой-то подворотне, и Соболев уже не уверен, что он видел именно своего интернет-врага, как не уверен в том, что за спиной у последнего было два больших чёрных крыла.       Вызов на Версус снимается и выкладывается на канале в тот же вечер. Уже третий за эту весну. К Ларину не подобраться, и это убивает. Соболеву совершенно не хочется оскорблять его на глазах у огромной толпы и всего Интернета. Они оба и без того знают, как сильно он ненавидит Ларина. Ему только хочется встретиться с ним, посмотреть, увидеть перед собой наконец живого человека, а не картинку с монитора. Зачем? У Соболева нет объяснений, но он чувствует, что не выдержит, если этого не случиться в самом скором времени. И Версус — их единственный шанс. Больше интернет-врагам встретиться негде. Они сами загнали себя в эту ловушку, так что всё идёт именно к этому.       Что-то обрывается в груди у Ларина, когда он получает третье «приглашение». Горечь виски обеззараживает раны, которые выцарапывали в его душе кошки все это время. За что ты меня так ненавидишь, Коля? Отчаянный крик рвётся наружу. Онемевшие пальцы набирают сообщение:       «Увидимся у Ресторатора, мразь».       В конце концов, его всегда учили смотреть своим страхам в глаза, даже если они материальны. Хватит уже прятаться по углам. Пусть он увидит. Наверняка ведь уже догадался. А Ларин наконец задаст единственный вопрос, который мучил его все это время. За что, Коля? За что?       Он шепчет его одними губами, когда они оказываются в круге друг напротив друга. Лицом к лицу. Глаза у Соболева круглые от изумления. Маски сорваны, догадки подтверждены, и теперь, кажется, остаётся только получить ответы на все свои вопросы. А он стоит, как дурак, и ни слова не может выдавить. Все смотрят, ждут от него чего-то, потому что он вроде должен начать по жребию. А он всё стоит и смотрит, не может отвести взгляд.       Хорошо, что в зале, где они находятся, нет зеркал, думают они в унисон.       А Ларин дышит прерывисто, не хватает кислорода, даже сил вдохнуть глубоко не хватает. Улыбается как-то виновато, исподлобья смотря на Соболева.       Кажется, мы и впрямь зашли слишком далеко. Ну, прости, что тебе досталась такая мразь.       Он выбегает из зала.       Ларин не помнит, как оказался на этой крыше, только он здесь совершенно не за тем, зачем можно подумать. Шагать с высоты из-за неразделенной любви — крайне банально, а Ларин всегда был против всякой банальщины. Даже выпуск хотел об этом снять, не успел. Ну и хуй с ним, сейчас уже не важно.       Говорят, у каждого есть только один полет, после которого можно убрать крылья, сложить у себя за спиной, чтобы никто их больше не видел. Ни твой соулмейт, ни ты сам. Говорят, что этот единственный полет, который становится возможен только после встречи с тем, кто предназначен тебе судьбой, это подарок, который можно получить только раз в жизни. Говорят, что когда связь между соулмейтами достигает высшей точки, становится абсолютной, этот полет особенно красив. Потому что любовь окрыляет.       У каждого есть только один полет. Ларин берег свой для особого случая. Он никогда не надеялся улететь в закат вместе с любимым, всё-таки он был реалистом. Просто ждал подходящего момента, чтобы использовать его как утешительный приз. Когда все совсем пойдёт прахом. Момент настал.       — Я должен был догадаться, — раздался за спиной его бархатистый голос. — Бьет — значит, любит, — усмехнулся Соболев.       — Если бы я оказался своим соулмейтом, я бы тоже себя ненавидел. Тут я с тобой солидарен, Соболев.       Впервые Ларин озвучил то умозаключение, к которому пришёл спустя месяцы мучительных раздумий.       Соболев вздрогнул. Он вглядывался в тёмные, как ночь, крылья Ларина, борясь с желанием прикоснуться к ним и с изумлением думал о том, в какой момент ему всё-таки удалось убедить себя в том, что он действительно ненавидит стоящего перед ним человека. По-настоящему. Соболев никому и никогда не говорил этого. Порой он боялся признаться даже самому себе в том, что готов был утонуть в Ларине и ненавидел его лишь за то, что никогда не был уверен в том, что может расчитывать хоть на какой-то ответ по ту сторону. Гораздо легче возненавидеть человека, которого любишь, если не уверен на сто процентов, что он может любить тебя так же сильно. И Соболев переступал через себя каждый раз, выдавливая из себя это чувство по капле, пока оно, наконец, не вошло в привычку.       — Дима… — прошептал он одними губами.       — До сегодняшнего дня я не верил толком в любовь, — усмехнулся Ларин, — а поверив, лишний раз убедился, что ни хрена хорошего в ней нет. Знаешь, жить с девушкой можно и без крыльев, строить свою жизнь — тоже. Мы можем просто сделать вид, что ничего не видели. Не заметили, так бывает, — он издал нервный смешок.       Этой ночью небо было удивительно ясным. Если прищуриться, можно было даже разглядеть горстку повисших над городом звёзд.       — Знаешь, мне всегда казалось, что сделать это ночью будет круче. Романтичнее, что ли, — продолжал Ларин, не замечая, что их диалог давно уже перешёл в монолог. — Ну что за отвратительная натура! — воскликнул он глядя в небо.       Медленными шагами он преодолел разделявшее их расстояние и, осторожно протянув вперёд руку, дотронулся кончиками пальцев до колиного крыла. Мягкое, тёплое, как он себе и представлял.       — Считай, что наш Версус окончен, Соболев, — тихо сказал он, расправляя крылья. — Раунд.       Земля ушла из-под ног.       Это оказалось приятнее, чем он думал. Набрав высоту, Ларин стремительно летел вниз, рассекая холодный ночной воздух своими крыльями. Уши заложило, а перед глазами плясали пятна, но, спроси его кто-нибудь, Ларин готов был поклясться, что никогда в жизни ему не было так плохо и так хорошо одновременно.       Расслабив каждый мускул своего тела, полностью отдавшийся полету, он никак не мог ожидать, что почти у самой земли, его схватят под руки и будут удерживать на весу чьи-то сильные руки.       — Ларин… — голос Коли дрогнул. — Дима… Я думал ты… А ты… — парень задыхался от волнения.       — Ты идиот, Соболев, — беззлобно сказал Ларин. — У меня ведь были крылья. И потом, прыгать с крыши — это такая банальщина.       Их взгляды встретились, задержавшись друг на друге всего на пару секунд, и они оба, сами не зная отчего именно рассмеялись, нарушая звенящую тишину ночной улицы.       — Не думал, что ты такой сентиментальный, Коля, — усмехнулся Ларин. — Спасибо… …за лучший момент в моей жизни. Он не смог докончить эту фразу. По крайней мере, не сегодня. Но по взгляду и робкой улыбке Соболева стало ясно, что это было совершенно необязательно.       Ларин прикоснулся к собственным крыльям, как бы проверяя, на месте ли они, прежде чем сложить их у себя за спиной. В руках у него осталось маленькое белое пёрышко.