Седая ночь

Знаешь ты без слов, тебе давно все ясно, Только прячешь взгляд своих счастливых глаз. И опять напрасно, и опять напрасно Собираюсь я все рассказать сейчас…       Ребята ведут себя, будто ничего не случилось, и это обескураживает даже больше, чем если бы меня стали игнорировать и подвергли анафеме. Собственно, прибегать к столь непоправимым действиям не было смысла, но кто знает — может, так считаю только я? Кажется, это мания. В каждом взгляде вижу осуждение и брезгливость, хотя прекрасно осознаю, что всем наплевать. Вещи шли своим чередом: конкурсы, интервью, натужно веселое времяпрепровождение — а легче, однако, не становилось. Даже Сальмону стало тяжело выслушивать моё нытьё изо дня в день, таким образом, я начал подготавливать психику к воплощению совета Каролины в реальность. Начать решил таблеткой глицина, а закончить — звонком подруге Кате. Зарядившись уверенностью, я отправился на испытание. …Артур в чёрном. Что же такое, всегда он берёт ответственность на себя. Так ведь белый можно и не надеть больше. К тому же, вовсе он и не виноват… Впрочем, что я могу изменить? Выходим из павильона; стоит нам оставить его стены, как все ребята превращаются в кардинально иных людей, но я к этому привык и уже даже не смеюсь. — Артур, не расстраивайся, чёрный стройнит, — утешает парня Таня. Хм, а в чём-то она права. Я, как всегда, стою поодаль, в сторонке. Давай, подходи, не зря ведь Катю от уроков отвлекал. — Олег, чего трясешься весь? — в нескольких метрах раздался гулкий смех Каролины. — Тебя вот кулинарный Боженька уберёг. — Да-а…холодно очень, вот, мерзну, — говорю, не веря самому себе: день-то теплый, даже для весны, что говорить про февраль. — Ой-ой, заморили совсем голодом ребёнка, — девушка покачала головой, — пойду в опеку позвоню, — на веселой ноте закончила она и отошла утешать других бедолаг. Ну что же делать, что делать-то. Тотчас же подойду. Вот я уже и рядом. А теперь что? Никогда, никогда прежде я не признавался в любви. Поздравляю себя с дебютом! Или нет? — Артур… — теперь путей отступления нет. «Жги, мать», как говорила Лина. — М? — он опустил взгляд и слегка улыбнулся. Не могу… Надо, Олежа, надо. Я провел ладонью по его щеке, незатейливо в конце концов опустив руку на грудь, и проникновенно заглянул в глаза. Всё, запас смелости исчерпан. Теперь или бежать, бежать, или… — Малой, ты берега попутал? — лицо Артура исказило недоумение. — Иди домой, погрейся. Послышалось лукавое хихиканье. Чёрт, они ведь всё видели. — Олеже, все добре? * — Юра, разумеется, хотел сделать как лучше, но при этих обстоятельствах его слова прозвучали словно издевательство. Марк глупо пошутил, впрочем, как всегда, и продолжал до самой гостиницы, но я оставался равнодушен, хотя «ланиты рдели», как пишут в старых книгах. Даже журналистам не удавалось меня разговорить. Улей гудел, но все, включая меня, были au courant: это ненадолго. Но до чего же мучителен этот непродолжительный период! А уж ныне Артур таки стал меня бойкотировать. Умница, добился своего, Олежа! И почему-то обозлился Саша Шульга. Причин совсем не понимаю. В команду если и берет, то кричит и нервничает страшно — да и отрадно, я привык. Если ставало совсем невмоготу — я вспоминал, как он часто ударялся о притолоку, и напряжение пропадало само собой. Нервотрепка быстро кончилась, к тому же — ребята уходили, и избегать Артура становилось всё сложнее. Мысли роились осами, и нужно было что-то решать. Определился: делаю ещё один шаг. А затем — в Вальхаллу. Хоть умру счастливым. Господи, что я несу. Где только набрался этой попсы? Стыд, Боже, какой стыд. Кого я обманываю. Мне даже Таня вопрос задала: «А что у вас с Артуром?». У нас с Артуром отчаяние, понимаете? Вернее, у меня с самим собой. Точно ведь в неизвестную версию нарежут, знаем, плавали. Как я в школу вернусь? Как родителям в глаза смотреть буду? Придумал же, дурень, серенады под камерами петь… А некогда я считал себя умным человеком. Глицин кончился, а новая пластинка была не нужна — я был спокоен, как удав, и полон решимости. На этот раз чёрный надел я, но это не имеет никакого значения — битва мне не светит. Прибыв в отель, я первым делом проверил карман худи; до сих пор не понимаю, как мне удалось незаметно унести нож. Затем я пошёл в комнату, позвонил учительнице украинского — проконсультироваться насчёт особенностей эпистолярного стиля. Консультация была сжатой, а конкретно состояла из единственной фразы: «Олег, ты нашёл когда звонить!» — много вовсе не требовалось. Звонок был совершён исключительно для успокоения души — затем я и родителям позвонил — так что настал черёд наиприятнейшей части вечера — брождения по коридорам. Много кругов намотал, даже ноги устали, как вдруг я встретил цель, правильнее сказать, она меня. Времени на раздумья решительно не было, так что…была не была! — Что опять? — раздражение Артура электризовало воздух, но я оставался индифферентным. Я обнял его за шею и впился в губы так страстно и неумело, что самому стало страшно и смешно. Я смаковал эти мгновения как мог, и хотя воздух быстро кончился, а голову парафином облепило какое-то склизкое ощущение, прекращать не хотелось. Наконец я отпустил его, обняв крепко напоследок, и засеменил вдаль, в неведомою даль; по правде, в сторону своего номера, но очки я надеть забыл, да и слёзы вперемешку со смятением застилали взор, словно креп; одни ноги помнили, куда бегут. Снова вижу блеск твоих счастливых глаз, Но с тобой не вместе, но с тобой не вместе Снова будем мы и завтра и сейчас… Нужно отдышаться и съесть булочку. О боги, я ведь даже не обернулся. Что, если Артур сейчас сюда прибежит? Ха-ха-ха! Пусть бежит! Булочка была в сахарной пудре, а ещё с изюмом. Прилив глюкозы меня несколько раззадорил, и без всяких раздумий я направился в ванную комнату. Сбрасываю кожу и захожу в кабину. В душе это будет сделать несколько сложнее, но тем азартнее. Так тепло и умиротворяюще, что даже холодно и тревожно. В воображении плывут образы морского побережья, неизведанной, незнакомой набережной и…рахат-лукума. Мозг, ты серьезно? Тебе мало изюма? Мне так плохо, прекрати меня подводить в эти моменты встрясок и тревог! Что я за человек — даже горю всецело предаться не могу. Вдоль, по-моему, надо. Чтоб наверняка. Я ведь так хочу? Что-то не больно. Вот ведь парадокс — душевную боль причинить себе вовсе не сложно, а с физической дело обстоит по-другому! Ладно, режь уже. А сейчас очень неприятно стало. И мягко, хересом запахло. Поздравляю, это галлюцинации, ты теряешь сознание. Спокойно-то до чего! Ещё раз «чирк», контрольный — чтоб наверняка. До чего скучная смерть, отнюдь не в моём стиле! Интересно, каково тому, кто будет здесь убирать? А всё-таки, у него сказочно мягкие губы