Bella, ciao

Кьяра Варгас никогда не была завидной невестой. У нее было, казалось, все, чтобы нравиться: ладная фигура, длинные стройные ноги, большие оливковые глаза, кажущиеся огромными, как у дриады, когда не стянутые лентой каштановые локоны обрамляют лицо, красивый голос… Она была хорошей хозяйкой, и цветы на подоконнике под ее присмотром всегда были в порядке. Но моденские мужчины обходили ее стороной, а подростки, этот жестокий народ, еще по-детски бесчувственный, но уже умеющий по-взрослому причинять боль, большой доблестью считали крикнуть вслед: «Ведьма!» Просто потому, что были еще слишком юны, чтобы цедить вслед: «Стерва…» Ведь характер у Кьяры был дурнее, чем голуби под облицованными розовым мрамором стенами собора святого Геминиана на Пьяцца-Гранде, что стаей бросаются за любой крошкой. Кьяра терпеть не могла голубей. Тупые жирные твари. Напыщенные и пустоголовые, как… Как эти чертовы соседи. И их ублюдки-детишки, орущие целыми днями под окнами. Короче говоря, они все. Кроме него – Феличиано. Феличиано был тоже Варгас, но, увы, всего лишь однофамилец. Кьяра все бы отдала, чтобы носить фамилию Варгас, будучи его женой, и, наверное, сбросилась бы с какой-нибудь скалы в Моденских горах, будь он ее родственником. Феличиано был старше Кьяры лет на пять, но все еще не женат. Матушка начинала его укорять порой: «Чино, дождусь ли я когда-нибудь от тебя внуков?!» Но Феличиано улыбался ей своей очаровательной, солнечной улыбкой, и старушка таяла: «Ох, Бог с тобой. Гуляй. Но не загуливайся, я хочу дожить до внуков!» Глядя, как после этого разговора синьора Варгас, мурлыча под нос какую-нибудь монотонную песню, собирает в саду персики или развешивает на веревке белье, Кьяра думала, что та, верно, потеряет смысл жизни, дождавшись внуков однажды. Но явно не в ближайшее время, конечно – ей, Кьяре, ведь еще только шестнадцать. Рановато для брака. А уступать Феличиано кому бы то ни было она не намерена. Феличиано ведь был таким… Таким искренне светлым и добрым. Как солнце. Он единственный не вызывал у Кьяры отвращения своей безупречностью – Феличиано не казался ханжой или высокомерным болваном, он… просто был в самом деле хорош. Он делал добро от сердца, был очарователен по велению души. Он явно не думал о том, как выглядит со стороны, иначе у его ног давно бы оказалось все, что он только пожелает. Даже та великолепная, как римская статуя, венгерская графиня, проезжавшая как-то через Модену в старомодном фаэтоне и останавливавшаяся в гостинице. Феличиано, оказавшийся случайно рядом, распахнул тогда перед ней двери, опередив отошедшего в сторону перекурить портье, и графиня улыбнулась ему благосклонной улыбкой… Кьяра не сомневалась: захоти Феличиано, скажи он хоть что-нибудь, и венгерка не вернула бы внимание сопровождавшему ее жеманному созданию, бледному, как мертвец, и разодетому, к тому же, в кричаще красное. Феличиано, наконец, был единственным из всех в Модене – да что там в Модене, во всей Эмилии! – кто разглядел в ней… что-то. Завидев ее, он тепло улыбался. И ей одной – она точно знала, что только ей! – говорил, приподняв за поля соломенную шляпу, в которой работал в саду: «Ciao, bella!» Кьяра долгое время с ним не заговаривала, даже не отвечала – лишь отворачивалась, смущенно пряча расплывавшуюся на губах улыбку, и искоса целила в Феличиано пристальным взглядом. Втайне боясь разглядеть в его взгляде насмешку: «Ведьма». Феличиано под яркими солнечными лучами щурил глаза и смотрел на нее без капли фальши. Он действительно считал ее красавицей. А она, как и прежде, считала себя его невестой. Точнее, будущей женой. Нет. Просто женой. И неважно, что ей лишь через полгода исполнится восемнадцать, а Феличиано от нее не услышал еще ни слова в свой адрес, что они не давали друг другу обетов в церкви и даже не коснулись друг друга ни разу. Браки совершаются на небесах, а небу не важны такие мелочи. Со временем она, конечно, все-таки набралась храбрости: ведь как он полюбит ее, если она будет молчать, словно рыба? И в ответ на привычное «Bella, ciao!» звонко (но как она впилась ногтями в ладони!) ответила: «Ciao!» А спустя еще некоторое время осмелилась спросить у Феличиано, как поживает его матушка. Заметить, что сегодня хорошая погода. И даже – это пока было вершиной ее стараний – шутливо поинтересоваться, не начал ли он плавиться в такую-то жару, работая на солнцепеке. Феличиано тогда засмеялся и признал, что, пожалуй, ему и правда жарковато. И предложил угоститься лимонной водой. Не помня себя, Кьяра кивнула: «С удовольствием». Синьора Варгас хлопотала на кухне, и в доме сладковато пахло жареным луком. Хоть Кьяра никогда и не говорила своего имени Феличиано, он, конечно, много раз его слышал и представил ее, беря со стола кувшин: «Мама, это Кьяра. Мы зашли выпить воды». Синьора Варгас, разумеется, тоже вряд ли не знала, как ее зовут – соседи всегда знают друг о друге все – но ударилась в радушный щебет о том, как ей приятно с ней познакомиться. Кьяра, сжимая в руке протянутый Феличиано стакан, несколько потерялась – какая-то ее часть еще даже не осознавала до конца, что она в доме Феличиано, говорит с ним и его матерью. Она по большей части отвечала зеркальными вежливостями, потупившись, и сердилась на себя за эту, как она считала, не свойственную ей стеснительность. Но синьора Варгас была довольна и впредь приветствовала ее со старомодной добродушной чопорностью: «Здравствуй, золотце». Феличиано же безо всякой сдержанности махал рукой: «Ciao, bella!» Кьяра, злобно зыркнув на улюлюкающих мальчишек, кричала в ответ: «Ciao!» Однажды Феличиано после приветствия протянул ей цветок. А на следующий день немцы начали оккупацию. Кьяра их возненавидела. Суконно-деревянные ублюдки! Они уже начинали хозяйничать в Модене, когда Феличиано, закинув на плечо тугую котомку, в последний раз открыто махнул ей, по чистой случайности выглянувшей в окно, рукой и сказал одними губами: «Ciao, bella». Она застыла тогда на месте, с поразительной ясностью без малейших пояснений и доказательств понимая: Феличиано уходит в горы. Он тоже не рад немцам, но в отличие от нее готов оставить престарелую мать, тепло и сытость дома, пусть относительную, но безопасность ради того, чтобы однажды немцы ушли. А она? Кьяре казалось… Нет, она была уверена, что сможет пойти за Феличиано куда угодно, даже в ад. Что стоит ему только попросить, и она… Но он не попросил. А она сама… Ей вдруг стало так страшно, как не бывало никогда раньше. Сказка о счастливом браке, которую она лелеяла все эти годы, вдруг разбилась, разлетелась под скрипучим немецким сапогом. Но никуда не делся «брак», и теперь Кьяра ощущала себя женой, чей муж уходит на войну. Пусть без повестки и призыва, но туда, где будет на каждом шагу поджидать опасность, где нет никакой гарантии, что придет на помощь врач, где каждый сам себе полевая кухня, склад боеприпасов и младший офицерский состав… Туда, где он в одночасье может оставить ее невенчанной вдовой. Неотрывно глядя на шагающего по пустой пока улице Феличиано, Кьяра почувствовала, как щеки пересекли влажные горячие дорожки. Она не хочет быть вдовой. Она будет плохой женой, если помешает ему отстоять Модену. Феличиано обернулся по пути еще несколько раз и помахал рукой. Фигура его постепенно таяла в тумане, жесты становились смазанными, едва различимыми, но Кьяра с каждым взмахом слышала солнечное, полное задора: «Ciao, bella!» «Bella, ciao!» «Bella, ciao!» «Bella, ciao!»