Три минуты тишины

Елена Емельянова

— Лена, хватай себя за шкирку и бегом ко мне, — дед, не так давно приступивший к исполнению обязанностей, вибрировал так, что я перепугалась. — Врача прихватить, дед? — Нет, не надо. Сама приезжай, жду. Я сделала несколько звонков и выскочила во двор. Жаркий июль мгновенно опалил саунным жаром, но меня трясло от холодного, сковывающего разум, ужаса. Я нырнула в машину, выпалила: — На Фрунзенскую, — и, открыв окно, закурила. — Коньяк в бардачке, — невозмутимо резюмировал Виктор Александрович, — мы со звуком? — С ним. И с мигалкой, — отдышавшись от коньячного ожога, приказала я. Дорога показалась мне адом. Родная и любимая Фрунзенская набережная мне стала не мила с момента травмы деда: слишком часто мне приходилось ездить туда, слишком много новых вводных появилось для меня. Но дед, слава Богу, здоровье демонстрировал богатырское, и к работе вернулся рекордными темпами. Впрочем, я все равно появлялась у него довольно часто: до нормальной передачи дел руки не доходили ни у меня, ни у него. И тот факт, что он дернул меня так стремительно и резко, мог означать только одно: мы все-таки накосячили. И теперь оставалось только надеяться, что из-за этого косяка не начнется война… К тому моменту как я, вспотевшая и взъерошенная, влетела в кабинет Шойгу, он сам с неведомо как оказавшимися там Волоховым и Маликовым, пили кофе. Я от кофе отказалась, попросив яблочно-апельсиновый сок, в который умница-секретарь от души насыпала колотого льда. — Ну, — уставилась я на мужиков, — что стряслось? — Успокойся, Елена, — Шойгу похлопал рукой по документам, — пока ничего страшного. Только у тебя кадровые проблемы, ибо вот эти два сокола уже месяц, как у тебя не работают. — Тааааак, — я мгновенно налилась гневом, готовая выдать деду все, что думаю о нем и его приказах, но вовремя опомнилась и дальше частицы дело не пошло. Я собралась. — Подробности? — Да просто все. Я прошел очередную медкомиссию, вернулся в «Аэрус» и уволок за собой Игоря, — улыбнулся мне Волохов. — Господа офицеры, легенду я потом сама скорректирую. У меня это с точки зрения законодательства лучше получится. По делу, пожалуйста. — А по делу, Ленок, надо эвакуировать особый контингент посольства в одной стране. Партнеры, — ехидство Шойгу зашкаливало, — помогать практически отказались, договорившись только, что пропустят сугубо гражданский борт. — И? — не понимала я. — Увольнение-то вам зачем понадобилось? Эти гаврики не мне подчиняются, а Веронике. — Да знаю я все, — махнул рукой дед, — да только твои полевые госпитали вместе со всеми аэромобильными отрядами тоже по классу военных идут. Вот бывшие коллеги господина Волохова нас и выручают. Я встала. Огромный кабинет деда почему-то давил мне на плечи, не позволяя нормально дышать. Я подошла к окну, посмотреть на парк и Москву-реку, и только глядя за окно на мирную летнюю жизнь, смогла, возвратив себе остатки логики, сформулировать следующий вопрос: — Ну, допустим. А зачем вам эти соколы понадобились? Слабо задним числом стрижей-витязей уволить? — Лен, эти шустрые птички с гражданским бортом не справятся, они его забыть успели основательно, — покаянно признался дед, — а в «Аэрусе» есть пилот. Военный летчик. Он лететь уже согласился. Но ему нужен напарник и РП. Сергей и поставил условие, что полетит только с Волоховым. Что же касается Игоря… В составе контингента есть один совершенно особый персонаж. Он должен вернуться сюда живым, несмотря ни на что. Беда в том, что мы не понимаем, с какой стороны его ждать. А в лицо его знают несколько десятков человек всего. А тех, кто понимает, кто он такой — вообще с десяток едва ли наберется. — Петр, — поняла я. Шеф прикрыл глаза, соглашаясь с моей догадкой. Я помолчала. В кабинете вдруг остро запахло ментолом и хвоей, и я, прикрыв глаза, снова услышала негромкий голос Петра: «…с такою дивною судьбой, какое чудо, Боже мой…» — Когда вылет? — На днях. Сейчас кандидатуры согласование проходят. Документы я отправил час назад, — признался дед. — Все будет хорошо, дед, он вернется. Он мне обещал всегда возвращаться, — я посмотрела Шойгу прямо в глаза, а оба летчика вздрогнули, понимая, как много я сказала им, — только вы уж, ребята, тоже постарайтесь!

***

— Я одного понять не могу, — мы с Шойгу проводили вертушку летчиков, и сейчас, оставшись вдвоем, я позволила себе лишний вопрос, — почему эту историю работаешь ты? — Как раз потому, что это — я, — обнял меня Сергей, — Владимир отлично знает, что «бабу с воза» ты Саше так и не простила. Вот и приказал… — Жаль, — огорчилась я. — Чего? — Того, что за много-много лет вы все так и не поняли, что есть ситуации, в которых бабским истерикам — не место. Отчизна — долг — потом все остальное. И мне казалось, что он в Шерегеше меня понял. Офицеры живут для того, чтоб страну любить. Офицеры живут для того, чтобы быть страной… Жаль… — Ты славный парень, Лен, — вдруг улыбнулся мне Шойгу. — Это-то и печально, — махнула я рукой, подходя к лестничному пролету.

Петр Бестужев

Крохотный аэропортик простреливался со всех сторон, мишень — просто на заглядение. Жара такая, что плавится и плывет даже асфальт, а учитывая жар пожарищ, то не только асфальт, но и металл. У тех, кто там, в бетонной коробке, надежды на спасение нет. Вряд ли найдется какой-нибудь гражданский идиот, готовый прилететь в эту мясорубку. Господи, как же жалко всех… Как же обидно… Наша бурсовская «лихая квадрига» — Кречет, Один, Шуба и я смогли все. Переиграли весь этот серпентариум сначала в заснеженном Шерегеше, где чертиком из коробки выскочил Гошка, потом в Приморске, а теперь тут… С каким же удовольствием я вчера свернул шею Астории — не описать. И вот теперь осталось сделать только шаг, но дороги нет. Шагать некуда. Прости, Лисенок… Я не вернусь… — Они нашли самолет, — гортанный гомон я осознал не сразу, а потом вдруг почему-то стало холодно, и я вдруг оказался в Шерегеше, где женский жесткий голос выговаривал гитаре: «Я ненавижу слово «смерть»… Меня затрясло. Неужели Тор все-таки нашел кого-то?.. Тор ли?.. Птица в цветах триколора не парила — падала. Падала камнем вниз. Так, как охотится кречет… Но почти у самой земли падение прекратилось, и борт покатился по остаткам взлетки. Аплодисменты из здания порта были слышны даже мне.

***

Высыпавшийся из чрева птички спецназ зачистку проводил знатно, не жалея патронов. Но несколько парней уже образовали хлипкую, непрочную цепочку-коридор, по которому по одному на борт просачивались пассажиры. Один, второй, десятый… Я сбился со счета, считать сил не было. Силы нужны были на последний рывок. Вот отсюда, от самого края. Туда, к самому краю. Турбины со свистом рвали воздух в клочья, секунды утекали сквозь пальцы, но того единственного, самого важного момента все не было. Ну же, ну!!! … Он единственный спустился по трапу и замер, прикрываемый кем-то из бойцов. Обычный костюм гражданского летчика, нелепо сидящий сверху броник. И взгляд. Такой знакомый, но почти забытый. Тоненькая струйка гражданских из порта переросла в ручеек, а потом как-то резко сменилась каплями… Я сбросил осатаневший халат, сделал резкий кувырок-нырок, выкатившись почти под ноги летчику. — Не стрелять, — громыхнул знакомый голос, — вверх, быстро. Ну! Он поволок меня по трапу наверх, пытаясь прикрыть нас обоих обманчиво-хрупкой защитой бронежилета. И у него это почти получилось. Догнавшая меня пуля прилетела сбоку, не сзади. — Взлетаем, Игорь! К рычагам! — кричал второй пилот. — Иди, летун, иди, я справлюсь. Смотри на меня, парень, смотри! Дыши со мной! Док, иди сюда! — Но сотню метров, сколько мог, мне отыграл мой лучший друг, — прохрипел я. — Я вернусь, я обещал… — Терпи, друг, терпи, — зеленые глаза врача беды не сулили, они, наоборот, вливали силу. — Терпи! Теперь все будет хорошо, — а потом, как тогда, давно, в сторону и резко, — Гордеева найдите, скажите, чтобы нейро готовил. Закрепите систему…

***

— С возвращением, Петр. Сожми ладонь, если слышишь меня, — голос доносился сквозь плотные слои ваты, но пальцы знали, сжали руку. — Умница, — похвалил Сашин голос, — молодец. Дальше будет проще.

Сергей Шойгу

… Они все были суровыми и спокойными. Как-то так получилось, что именно в этот раз в крохотном по сравнению с парадными залами зальчике собрались только действующие офицеры. Единственный сейчас гражданский пока не появился, и в помещении летали только непривычные взгляды: оценивающие, изучающие, приветственные. С каждой секундой температура росла, становилось жарко. Мой зам кинул уже несколько нервных взглядов на часы, когда где-то по коридору процокали женские каблучки. Грянули фанфары.

***

Ордена горели в лучах солнца, но не ради них рисковали самой жизнью те, кто стоял плотной шеренгой рядом с ВВ. Как там Ленка сказала? …Для того, чтобы быть страной? Я мысленно обозвал себя болваном, ибо она — генерал Емельянова — тоже имела право сейчас быть здесь. А я об этом не подумал… — Шампанское, господа, — под строгим взором шефа провозгласил церемониймейстер. — И цветы! В зал вошли официанты с напитками; еще один почтительно нес букет алых роз, перетянутый лентами в цветах флага. Я нервно обернулся и тут же дернулся на резкий звук шагов. Сорвавшийся с места Петр букет перехватил, почти побежал. Но за пару шагов до Елены Емельяновой, все-таки оказавшейся тут, спасибо Володе или Петру, он перешел даже не на строевой — на церемониальный шаг, передавая цветы на вытянутых руках… Хрупкая рука в белой парадной перчатке сжала букет, не обращая внимания на впивающиеся в кожу шипы. Лица Елены и Петра дрогнули, а я снова вспомнил, как отчаянно разревелась Лена, когда я, сам приехав в ЦУКС, сказал ей, что Бестужев жив. Что все живы. Лена резко обернулась, явно стряхивая слезы, но эмоции сдержала, улыбнувшись мне и генералу Рождественскому открыто и ясно. Подошедший Олег перехватил у официанта бокал, протянул Лене, и та, спрятавшись за хрупкой преградой, сделала быстрый жадный глоток. — Спасибо за отыгранные метры, — негромко, так, чтобы услышали только Лена и я, проговорил Петр. — Обращайтесь, — улыбнулась генерал Емельянова, — всегда рады помочь. И да, с возвращением!

Грек

— Ну что, Саш, день туриста? Сам поедешь, или молодняк отправить? — Старик смотрел внимательно. — Сам, — я ушел собираться. Странно, мне казалось, что я это почти забыл, но вспомнилось все вдруг так ярко, словно было вчера. …Она разгуливала по колено в воде, мигрируя от одного берега к другому. Солнце немилосердно жгло плечи, не прикрытые тонкими бретельками топа, а ледяная вода Вуоксы обжигала ноги. — Ну что, Тань, годится? — Годится. На старт! Внимание! Марш! Белова устроилась на берегу, с секундомером в руке наблюдая за мной, пошедшем свежесконструированную полосу препятствий. Я рисовался, поигрывая накачанными мускулами, я торопился, но не спешил, однако, в конце концов, на переправе, натянутой слишком слабо не удержался и оказался в ледяной воде. — Перетянуть надо, — крикнула Таня, протягивая мне руку. — Коля, помоги! Николай уже распускал конец полиспаста, чтобы подтянуть грузовую веревку. Таня подошла к дереву и… — Ой! — падение Татьяны нас не на шутку перепугало. А девушка, потирая пятую точку, вдруг понеслась к своей аптечке, опустилась перед ней на колени, что-то судорожно ища. — Что случилось? — я в один гигантский прыжок оказался рядом с ней. — Укусила, собака страшная, — пожаловалась Таня, набирая препарат. — Кто? — недоуменно спросил я и тут же увидел медленно наливающийся волдырь на ее бедре. — Черт! Давай сюда шприц и дай пинцет, надо выдернуть жало, — силой удерживая Таню, приказал я. — Я сама! — гневно воскликнула Белова, но если с уколом у нее проблем не возникло — врач все-таки, то с жалом справиться она не могла и, сдавшись, протянула мне пинцет. Я аккуратно извлек жало, с трудом удержавшись от того, чтобы не поцеловать Таню, и, заклеив ранку, поспешил к Николаю — слишком уж клокотало сердце. К вечеру, когда заново натянутая переправа была перепроверена нами всеми, мы устроились у костра. Горячий чай, остатки походного ужина, неспешные разговоры убаюкивали, но тут я почувствовал, что сидящую рядом со мной Татьяну трясет. Я положил руку ей на плечо и вздрогнул: девушка буквально горела. — Неси аптечку, Коль, — попросил я. — Танечка, будем лечиться, ты же вся горишь! Татьяна вздрогнула и отрицательно покачала головой: — Никакой химии. — С химией, — не согласился с ней я, — с литичкой. Терпи! И никаких тебе сама-сама-сама. Сделав укол Татьяне, я притащил из палатки пенку и свой спальник, расстелил пенку у костра и помог Татьяне устроиться в спальнике. — Ну, а теперь чайку и сказку, — немного дурачась выдала Татьяна, и я, протянув ей термокружку, начал: — В некотором царстве в некотором государстве жили-были два брата Шой и Гу. И ничего-то братья делать не умели, кроме как родину защищать, да людям помогать. Вот и решил король этого государства, что быть этим братьям главными спасателями всего государства… — Вот что, Грек, — Старик выдернул меня из воспоминаний, — мы с Пузырем с тобой поедем!

Андрей Романов

Обычно кофе по утрам варил я. Ленка предпочитала несколько лишних минут поваляться в кровати, но сегодня на кухне царила она. На плите разогревалась турка, Лена же, копаясь в шкафчике, выстраивала на рабочем столе ряд баночек со специями. Я остановился в дверях. Ленка, что-то негромко напевая под нос, колдовала. В разогретую турку отправился кофе, кухня тут же наполнилась манящим ароматом, но Лена не остановилась. В турку отправились по очереди мускатный орех, щепотка тростникового сахара, крупинки соли и перца и ложка какао. Моя персональная ведьма перемешала смесь и долила в турку кипяток. Запах стал просто ошеломляющим. Лена, не отрывая глаз от турки, дотянулась до соседнего шкафчика, достала недавно привезенный Егором из Швейцарии шоколад, отломила маленький кусочек. И когда над туркой поднялась кофейная пена, Лена «погасила» ее кусочком шоколада, почти сразу же сняв турку с плиты. Я ожидал, что она нальет кофе в свою любимую кружку — прозрачный бокал с изображениями питерских достопримечательностей, но жена удивила снова: кофе был налит в тончайшую кофейную чашечку ЛФЗ с гитаристом — мой подарок на ее питерский юбилей. — А мне кофейку нальешь? — Обязательно, — сверкнула глазами Лена, доставая вторую чашку. Она разлила кофе, подумала секунду, достала лимон, отрезала два ломтика, щедро посыпала их сахаром и кофе. — Тогда уж и коньяк наливай, — предложил я, — если ты про николашку вспомнила. — Коньяк вечером будем пить, сейчас только кофе, — отказалась жена. — А что тебя кофетворствовать-то понесло с утра пораньше? В воскресенье-то могла бы и поспать, — поинтересовался я, делая глоток невероятного кофе. — А все просто, — улыбнулась Лена, тоже отпивая глоток, — он мне сегодня приснился, вот и решила я поколдовать. — Вкусный у тебя сон получился, — похвалил я. — Особенный, — снова сверкнула глазами жена, — совершенно особенный.