Три минуты тишины

Э.Н. Люблю. Очень люблю. Очень скучаю. Очень не хватает.

Александр Гордеев

Илья свалился резко. Илья свалился неожиданно и даже в какой-то мере ни к месту. — Вы вообще в своём уме? — раздалось едва сдерживаемое возмущение посреди коридора, — черт-те что у вас тут происходит! — Илья стоял напротив стайки студентов, точнее, студенток, одетых явно не по стандарту отделения нейрохирургии, и уж точно не по стандарту госпиталя доктора Гордеева. Ибо шпильки, мини и напрочь рваные джинсы в этот стандарт явно не входили. Не спасали даже наброшенные на плечики халаты. — Не черт те что, а практика, — с деловым видом выдала одна из девочек, — и вообще, посещение больных строго после пяти! Так что журнальчик и печеньки после обеда приносите. — Смертница, — едва слышно хмыкнула, проходя мимо меня, Тертель. — Зато оцените выражение лица Ильи Анатольевича, — довольно улыбнулся я, вполне дружелюбно, как мне показалось, но старшая медсестра тем не менее, предпочла ретироваться. — Девушка, вы себе что позволяете? — тем временем чуть повысил голос Соколов, не замечая ни меня, ни Джеймса. Картина была забавной и я бы с удовольствием понаблюдал за этим цирком ещё, но что-то в выражении глаз Ильи мне не понравилось… Этих секунд не хватило, чтобы понять в чем дело, но определённо ясно было одно — для цирка сейчас было не самое подходящее время. — Доктор Соколов, — окликнул я, — оставь детей в покое. Они — Леркины. Я обещал. — Гордеев! У тебя в отделении ни порядка, ни дисциплины, ни черта! — возмутился было Илья, но в глазах вместе с раздражением и волнением светилось облегчение, что лишний раз подтверждало, что Соколов не на чашку чая заехал. — Зря ты так, друже. Вот Черт у нас как раз таки есть. Свой. Личный. А порядок во Вселенной сейчас восстановит Валерия Петровна, она мне этот детский сад вчера проспорила. А мы пока в кабинет пойдём, рюмку чаю выпьем, добро? Однако, дойти до кабинета мы не успели: стоило едва завернуть за угол, как нам навстречу выскочила, едва не свалив с ног Илью, старшая медсестра. — Черт те что, а не дисциплина, — вновь не сдержался Илья, но Галина Алексеевна, осадив его одним взглядом, доложила: — Александр Николаевич, рядом ДТП массовое, грузовик с автобусом столкнулся. Склиф готов принять, но город стоит, поэтому самых тяжёлых к нам везут. Операционные готовят. Анестезиологи готовы. Хирургия и травма сейчас спустятся в приёмное. Плановые, по возможности, отменили. — Видал дисциплину? — почти с гордостью кивнул я Илье. — Пойдём, посмотрим размах бедствия. Тааааак, детский сад, строимся парами и бегом в приёмное. Выполнять любые команды врачей. По возможности, молча, быстро и качественно. Молча, я сказал!

Илья Алехин

Весна в Ленинграде после снежно-затяжных влажно-промозглых зим всегда пахла особой огуречной свежестью. Весна всегда радовала ощущением скорого прихода изумрудно-зеленого лета, серебрясь, однако, сейчас не снежными сугробами, а грудами корюшки. Самой ленинградской рыбешки. В иное время я купил бы несколько килограммов этой рыбки; устроили бы вечером с Димой поедание рыбных «семечек», но сейчас… Сейчас я равнодушно скользнул взглядом по прилавку с деревянными лотками и уже собирался пойти дальше, как… Темно-карие, почти черные глаза смотрели прямо перед собой, распахнувшись от изумления. А меня в этой зимне-весенней мороси опалило огнем той старой, немного забытой на фоне рождения Валерки, войны. Войны, из которой я улетел под изумленное восклицание летуна: «Ваши?»… Мои… Только я улетел, а она — осталась. И я толком не вспоминал ее, всего один раз за это время бросив сгоряча недомедичке: «Лет десять назад я видел, как беременную женщину в землю закопали по горло. Всю семью ее перерезали: отца, мать, брата, мужа; ребеночка она, естественно, потеряла, сама чудом выжила. Вот такая из нее сестра получилась!»… Я сделал шаг вперед. Она издала какой-то гортанный даже не вскрик, не стон, а вздох, но даже не пошевелилась: силы воли и выдержки ей было не занимать. Любая другая на ее месте уже билась бы в истерике на моей груди. Я взял ее за руку, вывел из толпы, и она молча пошла за мной. Я хотел было вернуться в отделение, но подумал, что вид новорожденных детей и счастливых мамочек не то, что хотела бы она видеть, и толкнул дверь в первое же попавшееся на дороге кафе. — Как ты оказалась здесь? Почему именно Питер? — Это твой город… — единственное, что ответила она. И следующий вопрос успел сорваться до того, как я понял всю его неуместность, всю его неправильность: — Ты искала меня? — Нет… — тот же тихий голос, только глаза от неожиданного вопроса распахнулись ещё шире, будто ей и в голову не приходило искать меня. Будто она просто интуитивно тянулась туда, где был я, ища свое место в моем городе.

***

Я разговорил ее ночью. Я по капле выдавливал из нее частично наши общие воспоминания, страх и боль. Она не плакала, она не просила о помощи. Она просто смотрела на меня огроменными своими глазами, в которых плавилось небо той войны, и… ждала? Я мог бы сграбастать ее на руки, запихнуть в машину и поехать в клинику. А дальше все зависело бы только от меня одного. Мог бы. Она, кажется этого и ждала. Но я закутал ее в плед, уложил спать и позвонил Бахметьевой.

Наталья Бахметьева

— Нет, Наташа, нет! — Лазарев буквально метал молнии после звонка Алёхина. — Я запрещаю тебе! Я прищурилась, готовая разойтись в ответной отповеди, но Андрей продолжал: — Ты что? Ты вообще думаешь, что ты делаешь? Там взрослый мужик. Зачем тебе это надо-то?.. Лазарева явно душил страх последствий знакомства с Ильей, хотя кто мог рассказать ему детали — я не представляла. — Слушай, — спокойно, как казалось мне, начала я, — я давно выросла, не надо меня опекать. — Что-то не видно, — Лазарев буквально ощетинился, — иначе думала бы не только о других, но и о себе, и о нас с Мишкой и Вовкой. И надо было бы остановиться, но меня несло: — А вот это вот уже мое дело, о ком мне думать и о ком мне заботиться. Андрей буквально отшатнулся, вздрогнула и я, понимая, что конкретно я ляпнула. И я уже была готова извиняться, но Андрей обнял меня, прижимая к себе, и буквально впиваясь в губы отчаянным каким-то поцелуем, прошептал: — Какая же ты дура! Но я тебя люблю. Действуй, раз решила. Я рядом.

Елена Емельянова

Прилетевший из Приморска Шилов приехал на дачу глубокой ночью, когда спали все, кроме меня. Я, зная о том, что генерал возвращается в Москву от военных диспетчеров, Ромку ждала, благо, дел было невпроворот. Коллеги из Минобороны снабдили меня гигабайтами нормативной и учебно-методической литературы, и я, наслаждаясь ночной дачной тишиной, продиралась сквозь стратегии-тактики и прочие воинские уставы. Неслышно вошедший Шилов перепугал меня, положив на стол передо мной ветку каштана со свежераспустившимися изумрудно-блестящими листиками, гитару-аппликацию из маленьких ракушек и свернутый пополам листочек бумаги. Я подняла голову, улыбнулась и позвала: — Пойдем, покормлю тебя, потом покурим. — Ты прочитай, — Роман чуть тронул листок. — Я и так знаю, что там всего два слова, Ром: «Я вернулся», — снова улыбнулась я, — написанные правой рукой и по-русски. И я знаю, от кого записка. Пойдем. Я убрала листок в ежедневник, прихватила ветку каштана и вышла из кабинета. Каштан был поставлен в вазу, кофеварка урчала, готовясь выплюнуть две чашки эспрессо, на сковородке разогревалось мясо, а я искоса поглядывала на Романа. Он слишком глубоко ушел в размышления, которые, похоже, снова придумал сам себе. Но вмешиваться в эти самокопания я не стала: Юлька с завихрениями мозгов Шилова явно разберется лучше и легче, чем я: ей для этого потребуется всего-то… — Налить коньячку, Лен? — Шилов смотрел с усмешкой, словно прочитал все мои мысли. — Налить, — я открыла бар, протянув Роману бутылку. Пока Шилов доставал рюмки, я налила кофе, поставила тарелку с очень поздним ужином. — Скажи мне, Ром, — выпив, негромко проговорила я, — теперь-то все закончилось? — Все, — прикрыл глаза Шилов, — с гарантией. Там хлопцы боевые подобрались, проблемы закрывают быстро и коротко. — Ну и отлично, — подвела итог я. — Одной проблемой меньше. — Ты мне лучше расскажи, как вы тут, — попросил Роман. — Как Юлька, как Сергей Кужугетович? — Юлька отлично — сейчас сам увидишь, дед тоже в норме: пришел в себя, рвется в бой и издевается надо мной. Учитывая новости, которые ты привез, подозреваю: в ближайшее время он предпримет попытку сбежать от Сашки. Будем сдерживать сии порывы. — Сдержим, — пообещал Роман, — в крайнем случае, я одолжу Гордееву наручники. — Я хихикнула. — Ладно, Ленка, пойдем, покурим, и… — Пойдем, — убирая грязную посуду, согласилась я. — Пойдем-ка, покурим-ка.

Юлия Сергеевна

Почти неслышно открылась дверь, едва заметный ветерок коснулся лица. Я старательно задышала, делая вид, что крепко сплю. Роман зашелестел снимаемой одеждой, потом тяжело стукнули о прикроватную тумбочку кобура и смартфон, скрипнул под весом мужчины диван. Шилов осторожно прилег с краю, явно стараясь не разбудить меня, но потом не сдержался, подвинулся, обнял, почти невесомо целуя в висок. — Я люблю тебя, — прошептал он, обнимая меня сильнее и почти сразу же задышал ровно и спокойно, провалившись в глубокий сон, заснув так крепко и спокойно — я готова была поспорить на что угодно — в первый раз с момента отлета. — Я тоже, Роман, я тоже, — прошептала я, тоже проваливаясь в сон.