240

get the autopsy, cut through me only to find out that this boy doesn’t bleed. grab my piece, rest in peace.

      На побережье холодно, всё равно что на шесть футов под землёй, но Аято не чувствует. Страшное сравнение не приходит ему в голову. Он умирал сотни раз. Умирал так, как умирают все, когда гибнет надежда, и когда кровью сочится изодранное сердце. Когда говоришь себе, что больше не выдержишь, а потом вновь вступаешь в заранее проигранный бой.       Но Канеки знает другую смерть. Абсолютную. Неминуемую. Белую. Острую. На самом кончике огнём калёного лезвия.       Видел Бога смерти (не)своими глазами. Слышал его голос. Цветы кое-как прорывали кожу, вспарывали её изнутри и прорастали сквозь ладони. Гнили вместе с плотью. Пахло разложением.       Воскресший. Не библейское чудо. И не чудо вовсе. Но в глазах дьявола нет преступления. Только наказание.       — Борись за себя, Кен, — зло чеканит Аято, устав окончательно от идолопоклонничества. Наверное, не то время. Не тот век. Человек отогнал темноту огнём. Позже огонь стал ритуальным. Киришима застрял в этой плоскости. Забыл, что нынче огонь и для красоты тоже. Пора двигаться дальше.       А Канеки смотрит, как будто наперёд всё зная, и клонит голову к плечу. Глядит почти насмешливо. Невыносимо. Разбить бы в кровь это лицо. Смешать бы с грязью. Но ведь тогда самому придётся следом падать в ту же грязь.       Канеки только тянет сухие губы в улыбке, от которой внутри всё застывает. И не потому, что она жестока, как раньше, а потому, что она по-новому смиренна, точно всё предрешено заранее, и ничего уже сделать нельзя.       — Не за себя, Аято, — шёлковой лентой вокруг шеи, но так туго, что задохнуться страшно. — За тех, кого люблю.       Король не трагедия. Король — чёртова катастрофа. Он повсюду. В воздухе. В почве, поддавшейся эрозии. В крови. Расстояние вытянутой руки не убережёт от притяжения. Сделать шаг назад, а потом бежать сломя голову на край света — и всё так же. Подойти к самому краю пропасти, и оттуда, из темноты, донесётся знакомый голос, знакомый тихий смех, продирающий до костей.       А Кену всё это смутно напоминает о стеклянном крошеве одной донельзя дрянной ночи. Что-то окончательное и бесповоротное случилось. Оно было в кромешной тьме, в зловонном дыхании близкой воды, в склизком камне под почти лишившимися чувствительности ладонями. И рядом — кто-то, кто с молитвенной искренностью говорил, что Канеки заслуживает спасения, но там, снаружи, ждёт человек, который способен убить его, и вот почему необходимо… что?       Канеки не знает. От того, чтобы всё запомнить, его спасла кон-цен-тра-ци-я на боли. Белым-белым по глазам, а потом — ничего.       — Тебе так хочется сдохнуть ещё раз? Псих.       Канеки не винит Аято. Тому попросту не понять. И это нормально. Жизнь измеряется полученным опытом, и если в разуме действительно нет того, чего никогда не было в несовершенных чувствах, то Киришима прав. Все они правы. По-своему.       И даже заключённый номер двести сорок, который не борется за свою истину, но смотрит наружу сквозь толстое стекло тюремной камеры и кричит, кричит, кричит, умоляя тень Аримы наконец-то вырвать из его кровоточащей глотки ставшие алыми цветы.       Мир изначально был враждебен к Аято. Аято отвечал взаимностью. Но его отец распял себя. И то же самое собирается сделать Тоука.       Может быть, они знали и знают что-то такое, что делает самопожертвование прекрасным. Вкус этого знания, насквозь ржавого от крови, Аято может лишь почувствовать на губах Канеки. Но принять и присвоить — никогда. Он не трус. Он просто хочет жить. Как любое другое существо, которому дано было дышать. Кто наградил этим проклятьем? И кому от него освобождать?       Уж точно не Канеки с его новыми-старыми идеалами.       Молодой Бог гибридной природы из тесной камеры два на два. Рождён совсем недавно. Пожираемое изнутри скверной дитя двух тысячелетий ненависти и насилия. По его календарю идёт только третий год.       Нужно ли благословение от такого Бога?       Но Канеки тянет к Аято руку, касается невесомо кончиками пальцев лица, ведёт медленно вниз по щеке к подбородку. Твоё спасение.       От губ Кена до губ Аято — крошечный просвет, закрывающийся мучительно медленно. Гаснущее небо. На крыше, на высоте всего трёх-четырёх метров от грязного асфальта, но в то же время — так неизмеримо далеко от мира.       В котором нет ни бога, ни дьявола. Потому что он сейчас с тобой. Потому что он обещает вот так — до самого конца.       Лжец, лжец, лжец.       Скоро Канеки вновь вернётся к тем, кто в нём нуждается. Закроет собой, как щитом, вселенную. Свою вселенную. Отражающуюся пепельно-серым пятном атомной зимы на глянцевитой черноте широко распахнутых глаз.       Аято страшно спрашивать: откровенным шёпотом в сумерках порой разрушаются границы, а порой — вышедшие за их пределы люди, но всё неумолимо стремится к своему завершению, и если Киришима не сделает этого сейчас, то, быть может, больше никогда не удастся.       — Канеки. Если бы пришлось, то ты бы умер за нас?       Взойди на свою Голгофу.       — Да.       Кен не знает иного ответа. Для него после этой войны нет ничего. Всякому созиданию предшествует разрушение, и Канеки не уверен, что за разрушение сумеет держать ответ перед собой же.       Создать новый мир и оставить в наследство трон, надеясь, что кто-то другой взойдёт на него и примет из дрожащих рук последний подарок — окровавленный терновый венец.       Заключённый номер двести сорок корчится в муках у ног Короля.       Аято щурится зло. Глухо ухает сердце куда-то вниз. Губы закушены до боли.       — Ненавижу тебя, — выпаливает Киришима, впервые за долгое время давая выход бессильной злости (два к одному с усталостью). — Умереть. Умереть. Умереть! Ты этого хочешь. Ты к этому стремишься. Но нам не нужен тот, кто умрёт за нас. Нам нужен тот, кто жил бы ради нас.       Аято хватает Канеки за грудки, забыв, что можно за это дорого поплатиться, и жмёт его спиной в бетонную стену. В яростных глазах — взрывной потенциал ядерных бомб. И этими оплавляюще горячими, этими раскалёнными — пристально в озёрно-прозрачные, спокойные.       — Живи. Не смей… в самое пекло. Слышишь?       Канеки смеётся тихо, запрокидывая голову и щурясь от остервенело бьющего в лицо ветра. Смерть. Она ведь холодная. Холодная, как лезвие Аримы, входящее в глазницу, и как пол камеры, из которой никак не вывести запах крови.       А руки у Аято тёплые.       Канеки понятия не имеет, сколько времени. Он голоден, но мысли об убийстве вызывают тошноту. Не ту, которую он испытывал в самом начале, будучи мягким, бесхребетным, трясущимся от ужаса уже-не-человеком, а ту, которую испытывал номер двести сорок, когда его рвали на куски врачи с диагнозом убийц в глазах.       Он плохо помнит, очень плохо помнит, но всё это живо в нём до сих пор. Первобытный страх перед остротой скальпелей. Новоявленная боязнь замкнутого пространства. Кажется, ещё раз этого не вынести, никак не вынести, и кто знает, что произойдёт, если Канеки вновь соединится с заключённым под номером двести сорок. Кто знает, кому они вместе отдадут контроль, чтобы наконец-то остановить безумную пытку.       Киришима не в курсе, и Канеки предупреждает.       — Если он проснётся — убей его.       Потому что он выпустит чудовище.       Аято закатывает глаза, прислоняясь щекой к холодному стеклу, за которым хлещет дождь. Какой, к чёрту, он? Повязка? Хайсе? Сколопендра? Или тот гуманный мальчик, к которому Аято изначально испытывал отвращение лишь потому, что жалости не научен?       Король в последнее время говорит мало и непонятно. Его фразы — жемчужины, сорвавшиеся с нити и с дробным звуком упавшие на бетонный пол. Искать их теперь по всем углам. Заново собирать в ожерелье. Найдёшь все — носи, как подарок, как величайшую драгоценность.       Аято не любитель украшений.       Ему куда дороже ярко-фиолетовые следы укусов Канеки, тоже, между прочим, обхватывающие шею ожерельем. Самым лучшим. Не было бы чужих глаз и лишних вопросов — не прятал бы высоким воротом.       — Я серьёзно. Это приказ.       — А я не знаю, о ком ты.       — Ты сразу поймёшь, как только увидишь.       Аято хмурится. Сейчас он чертовски красив и бесстыдно обнажён. А значит, ему разрешается действовать на нервы Королю. Главное — не переусердствовать. Иначе от собственных нервов не останется нихрена.       Канеки тянет Киришиму к себе. Чужая рука такая белая, что кажется, будто она луной светится изнутри. Любимое место Кена — сгиб локтя. Канеки легко касается его губами, жалея, что не умеет, как Ута, оставлять иглой чернильные рисунки. Вбил бы своё имя Аято под кожу, если бы мог. Чтобы неоспоримо. Чтобы навсегда.       Ведь от него, кроме имени, быть может, скоро ничего не останется.       Аято вздрагивает, не понимая, почему Канеки медлит, и почему обращается с ним вдруг как с полубожеством.       Заключённый номер двести сорок боится темноты. Король только в ней и живёт.       Но король без короны — никто. Его не узнают. И ты моя корона, Аято.       Или всё же терновый венец?       Аято хочется кричать от отчаяния и собственными руками, раздирая их в кровь, бить стёкла. Токио опутан уродливыми щупальцами. Король погиб. Его наследие — не новый мир, прекрасный и чистый, а гниль и разложение в воздухе. Дышать невозможно. Киришиме больше и не нужно.       Канеки мог стать легендой. Вместо этого он стал крестом, намертво прибитым к спине Аято.       Голгофа так далеко. Её не достичь. По крайней мере, тем, кто не верит.       Аято жмурится, стараясь уберечь глаза от едкого дыма. Слезятся. Даже сошло бы за плач у гроба. Но гроб пуст.       У Киришимы совсем нет времени. Ему нужно искать. Решение, выход, пути к отступлению. Уже неважно.       И всё же Аято замедляет стремительный шаг и останавливается на мгновение. Грязь вокруг — не его вина. Не он разрушил и не он отравил.       Но тот, кто пустил проклятые корни в Токио, кто прорастил сквозь бетон эти уродливые цветы, — кем он был?       Был ли он тем, кого Канеки просил убить?