Обрывки безумия

Прошлое – пленка засвеченная, испорченная выцветшими размытыми силуэтами с невнятным контуром полустертых эмоций. Целая жизнь, потусторонняя и параллельная, застывшая в стоп-кадре глумливой реальности, плотно сцепившейся с фантастическим в своей нереальности кошмаром. Прошлое больше не имеет значения. Савада Цунаеши смотрит почти снисходительно. Извиняется нелепо и неловко, любовно поглаживая тяжелые металлические браслеты и мягко касаясь подушечками пальцев содранных запястий. Дышит рвано, прерывисто, судорожно разглядывая острые ключицы и резко выступающие ребра с впалым животом на посеревшей, грубо заштопанной коже с подживающими ранами. Хибари передергивает от жгучей ненависти и невозможности выплеснуть её наружу. Слабость от насильно вколотых ежедневных инъекций обворачивает тело сонливой и вязкой оберткой досадной беспомощности, погружая сознание в мрачное полузабытье. Стирает из памяти остатки искромсанных воспоминаний и заполняет пробелы ядовитой бездной навязанной покорности. Только гордость не дремлет в навязчивой, внушаемой реальности. Только гордость вспыхивает адреналином в крови, кромсая пелену сонливой беспомощности, вспарывая усыпленные инстинкты и неутоленную жажду мщения. Хибари едва хватает сил, чтобы открыть слипшиеся от пота веки, поборов на мгновения действие сывороток. Его воротит от резкого, изнурительного головокружения и надвигающейся тошноты, выжидательно затаившейся на дне истощенного желудка. Он смаргивает наваждение, пытаясь пошевелиться, но одеревеневшие руки надежно скованы прочными тугими кандалами. Здесь мрачно и душно, а в воздухе витает едва уловимый запах лекарств и запекшейся крови. Он уже почти не чувствует запаха. Обрывчатая память глумливо прокручивает полустертые, словно засвеченные и беспорядочно наложенные друг на друга кадры, смутные мгновения его последнего поединка с неутешительным исходом. Прошлое не имеет значения теперь, когда он стал безмолвным, ослабшим цепным песиком обезумевшего мальчишки. Савада Цунаеши смотрит с благоговением и трепетом. Ласкает впалые скулы с болезненной нежностью, прижимаясь щекой к его все еще вздымающейся груди, и шепчет почти отчаянно: - Ты ведь мой. Мой. Понимаешь? Савада Цунаеши безумен в своей слепой одержимости. Когда небо слетает с катушек и пытается удержать облака, они умирают, лишившись единственной неприкосновенной и бережно охраняемой ценности. Свободы.