Мерцание светил

      Джейку кажется, что здесь слишком душно. Пахнет чем-то горелым, смрадом, смертью. Он пытается сфокусировать взгляд и вспомнить, как он здесь оказался и как можно вдохнуть, чтобы потом не сблевать?...       Кое-как удаётся встать с пола, когтями вперившись в белую стену. Побелка заседает под ногтями, вызывает ощущение дискомфорта, но Джейк не обращает внимание, ему бы выйти отсюда. Только и всего.       Ноги тяжёлые, чужие, будто не ему принадлежат. Джейк чуть ли не падает, но удерживается на них. Он идёт по длинному коридору, везде валяются тела людей, они пьяные, как собаки, лежат на полу и тихо скулят. Джейк благодарит господа, что удаётся, правда, с трудом, не врезаться в них.       — Уже уходите? — спрашивает старичок, хозяин этого дома, наверное.       — Да, — коротко отвечает Джейк.       Старичок смотрит прищурившись. У него желтоватая кожа и чёрные глаза, блестящие от накатившего на лицо смрада.       — Тогда всего доброго, — отрезает он и продолжает заниматься каким-то делом: протирать стаканы из-под выпивки.       Джейк молчит и направляется к выходу, как его внимание привлекает валяющийся и скомканный, очевидно, отчаянными пальцами, лист газеты.       Газета немножко пожелтела, вся смялась и стала походить на ссохшийся осенний лист на ветру. Если бы не имя, набившее аксиому когда-то давно,       Джейк бы не подхватил эту бумажку. То, что он там прочёл, заставило его вскричать от боли: «Хит Леджер был найден мёртвым»       — Что? — Джейк оборачивается на старичка, ищет в его взгляде недоумение, но тот лишь смотрит в пол и злобно теребит собственный сюртук.       — Не может быть, — пискнул Джейк, потому что это единственное, на что у него хватило сил.       Не может быть. Как умер? Он не мог, не должен был. Это неправда. Ложь.       Джейк опускает голову на переплетенные пальцы, дышит рвано и обрывочно. У него в душе что-то сжимается, стискивается внутри, то заполняя до одури, то сокращаясь до мельчайшего вскрика. Он умоляет собственным стоном, чтобы ему сказали: «Это ложь, старичок. Прикол такой», но все молчат, словно отдаваясь этому звону. Словно...       Нет.       — Вы вчера из-за этого так налакались? — спрашивает старичок, поспешно закусывает губу, но слова уже вырвались, уже болезненной дрожью сковали тело.       — Да, — глухо отвечает Джек опускается вниз, оказываясь на корточках и впиваясь пальцами в сколотый кафель. — в воздухе зависает: «Я же любил», но старому человеку это и не нужно. Он улыбается лишь как-то горячечно и подходит к зависшему на полу парню. Бережные руки помогают привстать, они же не дают и упасть.       — Он умер, — в старческих руках дрогнуло сердце, словно оно у него на ладони, и он решает, что с ним сделать, — но ведь это неважно? У Вас остались воспоминания. Маленький осколок разбитой вазы, которую Вы храните глубоко, под кожей. Мне жаль Вас, но не настолько, чтобы наблюдать за вашим падением. Живите ради памяти, живите ради самой жизни и помните: душа человека не умирает, — присыпанные горем глаза мерцают обрушившимся звёздным небом, а губы расплываются ссохшимся бутоном розы.       — Вы правы, отец. Правы, — старичок всё ещё придерживает в руках парнишку, но тот выпутывается из дружеских рук и печально смотрит на лист с выгравироваными строчками.       — Вот и всё, — в руках оказывается зажигалка, а бумага горит так неистово горько, что сердце скручивает невиданным жгутом.       У парнишки горят звёзды, у парнишки расцветает новое чувство. Чувство потерявшейся души. Оставшейся здесь по воле судьбы.