Тысяча и одно слово

Губы у Ньюта были, как сладкая вата: они сахарные, мягкие, а когда целуешь их, складывалось ощущение, будто попадаешь в детство. Томас делал это со всей нежностью и трепетом, аккуратно и медленно. Ему не хотелось исследовать рот Ньюта, хотелось пробовать его губы на вкус снова и снова. Ему не хотелось залезать к нему в штаны, хотелось лишь оглаживать бока своего ангела и зарываться в его волосы. Хотелось, чтобы он сидел у него на коленях, хотелось почти невесомо касаться припухших от многочисленных поцелуев губ светловолосого, хотелось быть с ним рядом, сцеловывать его улыбку и видеть нежность в глазах напротив. Томас лишь хотел слышать из его уст ребяческое "Томми" и утопать в его хриплом от сигарет голосе. Брюнет любил держать его вечно холодные руки в своих, ему нравилось подносить их к губам и лишь одним взглядом исподлобья признаваться Ньюту в любви вновь и вновь. Он оглаживал кисти рук, переплетал пальцы, проходился кончиком указательного пальца по его венам. Ему нравилось смотреть за тем, как Ньют наблюдает за этим процессом. Тот лишь приподнимал кончики губ, чихал, как котенок, встречая утреннее солнце в их маленькой однокомнатной квартире и ютился на плече Томаса, тихо говоря о том, что он дурак. Томас считал, что в прошлой жизни Ньют был маленькой частью солнца, иначе он никак не мог объяснить этот теплый взгляд. Другим его назвать нельзя было. Теплая улыбка, теплые объятия. Все у Ньюта было теплым, кроме рук. Засыпать рядом с ним было тепло, видеть его лучезарную улыбку было тепло, от его смеха становилось тепло. Волосы Ньюта будто светились на солнце, развивались под легкими порывами ветра, глаза переливались разными оттенками шоколада, ресницы подрагивали. Он стоял возле большого окна с кружкой кофе в руках, в огромном болотном свитере. Шаркал старым порванным тапком по полу и слушал, как просыпается город. Как просыпается Томас. Он знал, что брюнет уже не спит и молча наблюдает за ним. Тот же думал, что по блондину нужно писать картины. Он считал его самым уютным человеком в этой вселенной и не мог понять, как это чудо обратило на него внимание, почему еще не ушло от него и почему стоит возле этого окна и шепчет одними губами "Доброе утро, Томми". Он не считал себя романтиком, все эти жесты казались ему правильными, он не понимал, почему Ньют называет его человеком с тонкой душевной организацией. Томас подходил к нему сзади, утыкался лбом в плечо, оглаживал внутренние стороны бедер и слушал тихие стоны в ответ. Он приподнимал его свитер, гладил выпирающие кости, сжимал бока. А Ньют лишь запрокидывал голову, учащенно дышал, ёрзал ногами по полу, шептал имя своей любви и наслаждался такими моментами, очередной раз проливая кофе на пол. Каждый раз, когда Том просыпался и не обнаруживал тонкое тело ни рядом с собой ни возле окна, боялся, что он не вернется. Не завтракал, не вставал, морщил лоб и ждал. Он мог прождать так сколько угодно, вплоть до двух часов. Ньют, на самом деле, не задерживался нигде больше двух часов. - Томми, я дома! - слышалось из коридора. Томас всегда в такие моменты подрывался с кровати и бежал к Ньюту обниматься. - Ты опять не вставал? - на лбу парня проступила маленькая морщинка. Она всегда появлялась, когда он был недоволен. В руках у него было два больших пакета, кепка сползала, он чмокнул Томаса в щеку и поплеся на кухню. Но уже без пакетов. Томас всегда забирал у него все пакеты быстрее, чем Ньют успевал высказать свое негодование. Ньют никогда не мелочился на покупках. Покупал все без разбору, считал все необходимым и его не волновало то, что в холодильнике стоит четыре банки майонеза. Нужна еще одна банка и это не обсуждается. Он мог купить все что угодно, кроме сигарет, хотя Томас всегда его просил. Они часто лежали вместе в большой ванной. Ньют всегда лежал сверху Томаса, брюнет обвивал его тело большими руками, а блондину именно в такие моменты нравилось целовать своего возлюбленного со всей страстью, трепетом, активно блуждая своими тонкими ручонками по его мышцам. И Том отвечал. Проводил пальцами по позвоночнику, сжимал ягодницы, оставлял засосы, доводил их обоих до исступления. Ньют громко стонал в губы Тома, когда последний проводил рукой по всей длине его члена, смотрел на него взглядом, полным желания, и Томас не выдерживал. Они редко мылись, когда залезали в ванну вместе. Все всегда заканчивалось так. Они выходили из ванной и Томас, не дожидаясь, когда Ньют вытрется, прижимал его лицом к холодной плитке ванной комнаты, сводил руки за спиной, заставлял его выгибаться, большим пальцем нажимая на головку. Проводил пальцами от конца до основания, кусал шею, вслушивалясь в его всхлипы. Он медленно доводил его до хныканья одной рукой, Ньют никогда терпением не отличался в этом плане, он хотел большего сразу. И Томас давал ему это. Разворачивал к себе, забрасывал его ноги по бокам от себя, руками удерживая их, но сразу никогда не входил. Руки Ньюта были на его плечах, взгляд расфокусирован, по лицу стекали капли воды и пота. Он чувствовал Томаса в себе уже наполовину, насаживался на него больше, зарывался руками в волосы Тома, прижимал его к себе еще ближе, заливался в стонах, двигался в ритм с ним. Он был узким, брюнет всегда боялся сделать ему больно, но когда он резко выгибался и запрокидывал голову, когда тот задевал простату и умолял сделать это еще раз, Томас двигался быстрее, сильно сжимая его бедра. Заглушал стоны Ньюта поцелуем, изливался внутрь него с громким выдохом. Вставал на колени перед ним, резко брал в рот и, помогая себе рукой, доводил партнера до оргазма. Томас брал его на руки и относил на кровать, а Ньют никогда не помнил как они там оказывались. Перед глазами у него все плыло, сердце все еще бешено стучало, щеки были розовыми, а сам он был довольный и усталый. Зарывался в одеяле, прижимал Томаса к себе, дарил ему многочисленные легкие поцелуи по всему лицу. В приглушенном свете смотрел на него с усмешкой, молчал. И Томми молчал. Им и не надо слов сейчас. Окно открыто, легкий ветерок блуждает по их комнате. Майский вечер, солнце уже скрывается за горизонтом. Ньют лежит на груди брюнета, слушает его размеренное дыхание. - Томми, - он резко перевернулся на живот и, приподнявшись на локтях, посмотрел в глаза Томасу, - будешь бутерброд?