Награда

Юнги ненавидел Джина. Сокджин был тем, кому место в группе досталось на серебряном блюдечке; тем, кто до последнего жил на съемной квартире, а не ютился в тесном, потном, душном общежитии; кто имел хорошую дорогую одежду и несколько сотен тысяч вон на счету (которые он тратил на еду для них, но Юнги было наплевать) Юнги презирал людей с золотой ложкой во рту. Это мальчик не знал жизни, не знал, через что прошел Юнги, чтобы наконец обособиться в этой маленькой компании и схватиться зубами за дебют, как он терял одного друга за другим и авторитет в андеграунде. Он не знал, что такое не иметь денег и голодать, считать каждую копейку и позволить себе один чанжанмён, оставляя себя без возможности ездить на автобусе несколько дней. Не знал, что значит быть обманутым и выброшенным. Розовый мальчик был абсолютно везде: Намджун тянулся к нему, Хосок нашел в нем близкую к себе натуру, Чонгук смотрел глазами преданного щеночка и ходил хвостиком. Чимин и Тэхен не могли уступить место рядом с Сокджином макнэ. Другие стажеры ходили едва не кланяясь ему в ноги, благодаря за еду. Сокджин был милым, тихим и скромным мальчиком. Люди называли его красивым, и он правда был красивым и активно пользовался этим. В нем было что-то, кроме красоты? Нет, однозначно, нет. Он миленько хихикал, закрывая рот ладошкой в лучших айдольских традициях, а на самом деле смеялся уебанским звуком, напоминающим скольжение тряпки по стеклу. Учителя говорили ему смеяться скромнее, он поджимал губы, чертовски полные розовые губы. Сокджин готовил еду, как мамочка, следил за макнэ-лайн, как мамочка. Его прозвали мамочкой группы, а звание папочки отдали Намджуну, а Юнги назывался ворчливым стариком. Юнги ненавидел это. Он вообще-то не ворчливый, и Джин старее его. Вселенская несправедливость. У него были три секунды в песнях и танцы в последнем ряду. Он ничего не смыслил в музыке и не умел петь, часто не попадал в ноты. Он не мог точно выбрать лучшее исполнение и версию текста своей партии. И он был самым ненужным, у него не было роли в группе. Джин мог похвастаться только внешностью. Чудаковатый Тэхен мог бы заполнить эту дыру вижуала, подросший Чонгук тоже. Между ними часто были ссоры, несмотря на то, что виделись они редко, на танцевальных практиках и совместных занятиях вокалом. Да, Юнги был мудаком, им его сделало общество. Да, Джин тоже мудак, но это уже не его дело. Он не позволял называть себя по имени. Между ними разница в четыре месяца! Намджун никогда не называл Хосока хеном, а он родился в сентябре, а старший — в феврале. Разница даже больше, чем у них с Джином. Не то, что бы Юнги это заботило. Он ненавидел одно только присутствие, которое дарило ему ощущение приятного запаха одеколона старшего и шум, который поднимали младшие, играя с ним. Он с раздражением смотрел, как Джин гладил по голове Чонгука, уплетающего за обе щеки ужин, и предоставлял свое широкое плечо Тэхену, который настолько устал, что не мог положить ложку риса в рот, засыпая на ходу, и говорил с Чимином, подбадривая его и заставляя съесть, хотя бы пару кусочков мяса. Следующим был Намджун, который ушиб сам себя. Мон показал свой палец хену, чтобы тот оценил его состояние от 1 до 10. Джин посоветовал мазь в аптечке на верхнем стеллаже, Хосок вызвался лично проследить за Богом Разрушений, чтобы он не уронил на себя еще и полку. — Юнги-чи, хочешь добавки? — спросил Джин, накладывая немного Чонгуку, который быстро рос, поэтому много ел. — Нет, — еда Сокджина была пресной, без лишних калорий, именно такая, как рекомендовало агентство. Она соответствовала их диете, но была просто восхитительна в своей простоте и по вкусу. Но Юнги не любил его еду. Юнги стал из-за стола и ушел в комнату. — Хён, очень вкусно! — громко воскликнул Чонгук с набитым ртом до того, как за Юнги закрылась дверь. Все смотрели ему вслед, никто не понимал, что происходит. Юнги чувствовал себя отвратительно. Ему нахрен не нужна забота «мамочки». Он ненавидел Джина. — Айгу, — повторял Сокджин, поглаживая спящего Тэхена по голове. — Спи крепко. — Гуки, молодец, — говорил он, ероша волосы Чонгука. — Чимин-и, — куковал он, подсыпая риса в тарелку Пака. — Джей-Хоуп! Джей-Хоуп! — кричал он, широко расставляя руки и принимая объятья Хосока. — Джуни~, — его губы принимали форму трубочки, когда он уговаривал Намджуна пойти отдохнуть. Юнги старался сохранить нейтральное выражение лица. С возрастом Джин становился еще более прекрасным, минимальный макияж подчеркивал его натуральную красоту, которую он без стеснения показывал всему миру. В нем появился стержень, поэтому он начал наглеть и показывать свой характер. Юнги не уловил переломный момент, Джин развязал узел, который сдерживал его на протяжении нескольких лет. И это Юнги даже нравилось. Им всем нравилось — Юнги часто был свидетелем, как кто-то из ребят охал, наблюдая за Джином на видео. Юнги видел, как в геометрической прогрессии росло количество его фанатов, которые частенько устраивали странные челленджи в поддержку Сокджина, полностью соответствуя своему кумиру. Из никого Джин превращался в едва ли не в самого узнаваемого участника. Строчек в песнях становилось больше — Джин покорял фанатов и мемберов превосходным живым вокалом. Ребята шутили, что он втихую тренировался, чтобы сбить их с ног, хотя танцы оставляли желать лучшего. Он писал песни иногда, брынчал на гитаре в их с Юнги комнате, немного играл на пианино. Пел за готовкой, пел в машине, пел, когда перебирал одежду в шкафу. Несмотря на множество изменений, Джин оставался заботливым хеном. Он следил за всеми мемберами, кроме Юнги. Он помогал каждому мемберу, кроме Юнги. Он подкладывал еду каждому мемберу, кроме Юнги. Юнги действительно хотел немного внимания и капельку заботы. Он продолжал ненавидеть Сокджина.