500 лет одиночества

      Мальчик заносит тяжелый топор над головой.       - И раз! - Пар из его рта растворяется в лесной тишине вместе со словами. Он слышит, как орудие в его руках в очередной раз рассекает морозный воздух, и раздается треск. Однако, лезвие вошло в промерзшее насквозь полено едва ли наполовину и застряло.       Он поднимает топор снова, теперь уже не пытаясь вытащить его, как он делал когда-то. Но руки до сих пор трясутся, как в первый раз. Вместе с поленом орудие намного тяжелее. Еще один удар, и он точно сможет его расколоть.       - И два! - выкрикивает мальчик, словно это поможет сделать удар сильнее, и закрывает глаза, чтобы шальная щепка не попала в них. Полено раскалывается надвое с сухим, приятным звуком, напоминающим, что тяжелая работа на морозе окончена.       Парнишка улыбается и, сгребая дрова в охапку, несет их в дом.       Давно пора истопить печь. Холод уже пробрался в каждый уголок, если так пойдет и дальше, понадобится еще больше топлива, а за окном уже темнеет.       Он кладет дрова у печи и дышит на замерзшие ладони. Потом возвращается к приоткрытой двери, но вдруг замирает, не спеша выходить за оставшимися снаружи поленьями.       Кто-то стоит там. Слышно, как он дышит тоже.       Мальчик хватается за ручку и со всей силы хлопает дверью, тут же запирая ее прямо перед носом незваного гостя. Ну конечно. Кто еще это может быть?       - Очень грубо с твоей стороны, - низкий голос окликнул парнишку из-за двери, одним своим звучанием заставляя дрожать от холода, - Я ведь все-таки намного старше тебя, прояви хоть каплю уважения!       В ответ ничего не последовало.       - Не зли меня, Иван! Ты хорошо знаешь, что будет, если меня разозлить, - Генерал начинает терять терпение, которым он, древний дух, почти никогда не обладал, - Перестань трусить и выходи на честный бой!       "Да когда же этот бой был честным?!" - думает паренек, крепко сжимая ручку двери. Ноги продолжают трястись то ли от мороза, пробирающегося в избу снаружи, то ли от охватившего его ужаса.       Страшный удар сотрясает дверь, но засов, к счастью, не поддается.       - Пока не сразимся, не жди от меня никакой помощи! Я не помогаю соплякам вроде тебя! - еще удар, и новая волна нечеловеческого холода обжигает руки, - Открой сейчас же, дрянной мальчишка!!!       - Уходи!       И еще удар. Железные петли жалобно заскрипели под натиском.       - Прочь отсюда! Хватит возвращаться каждый раз! - кричит мальчик, упираясь руками в дверь, - Ты мне не нужен! Ни твоя помощь, ни холод, ни мороз. Ты только и делаешь, что прогоняешь всех подальше от меня!       Лед пробирается внутрь, приковывая руки к двери.       Уходи. Уходи. Уходи.       - Уходи и не появляйся здесь никогда! - мальчик повторяет слова, словно мантру. Голова кружится от страха, как на разболтавшихся шарнирах, и он продолжает кивать ею, зажмуриваясь и терпя боль в сжатых ладонях.

***

      Раз, два... Большие стрелки воображаемых часов замерли на двенадцати, а секундная догоняет их вместе с последними мгновениями уходящего года. Наконец-то наступил долгожданный зимний праздник.       Четыре, пять... На небольшом столе приютились все угощения, какие он был способен приготовить. Только никто не ест.       Восемь, девять... Санки одиноко стоят у жарко натопленной печи. Снег растаял, и половик под ними вымок. Хозяин саней с самого утра возил дрова на них, а потом катался с горы, пока не поднялась вьюга.       - Одиннадцать... Двенадцать! Ура-а-а! Новый год наступил! Новый год, новый год! - мальчик улыбается и выглядывает в окно, снова проверяя, нет ли кого снаружи. Но на улице темно, и видны лишь хлопья снега, гонимые ветром. Да и он сам в отражении - смотрит другому себе в глаза, уже не улыбаясь.       Малыш склоняет голову к плечу, думая о чем-то своем. По какой-то причине шрамы на шее кажутся еще глубже в отражении.       - Не смотри на меня так!, - говорит Ваня по ту сторону окна, - Я не виноват, что Дед Мороз снова не пришел!       Мальчик решает больше не глядеть. Еда, наверняка, уже успела остыть, но аппетита как нет, так и не было. Он берет санки и ставит их поближе к двери, надеясь, что погода наладится завтра, и он сможет снова пойти кататься с горы.       Малыш подходит к наряженной елочке. Совсем маленькой, но только такую он смог достать. Все, что попадались на знакомом ему пути, почему-то были слишком большими, даже на санях не увезешь.       - Я не понимаю... Мне холодно, хотя комната теплая, - мальчик потирает ладони одну о другую, - Это потому, что я один?       - Мы тоже не понимаем, - честно отвечают ему многочисленные отражения в ёлочных игрушках, - А ты сам как думаешь?       Делать больше нечего. Делать больше нечего. Делать больше нечего.       Он садится за стол и ест. Потом встает, ставит лавку на прежнее место - к печке - садится за стол на другую. И опять ест. Аппетита нет. Еда почему-то кажется пересоленой.       Умывальник полон глиняных плошек. Мальчик чистит их тряпкой так долго, что даже они начинают блестеть. Такое может быть? После такой тщательной уборки половины запаса воды, что он натаскал домой из колодца - как не бывало. Остался только самовар, и его парнишка тоже протирает так, что в гладкой поверхности видно его самого и пустую, целиком и полностью прибранную комнату позади.       - Даже не думай об этом! - говорит Ваня в отражении, весь покоробленный и искривленный, - Если ты продолжишь ждать, кто-нибудь обязательно придет, помнишь?       - Не-а.       Только произнеся вслух, паренек понимает, насколько тихо в избе. Всепоглощающая тишина, с какой снежные хлопья устилают землю. Даже снаружи не проникает ни звука. Это потому, что вокруг дома действительно так тихо? Быть такого не может.       - Никто не придет.       Руки сами бросили тряпку на пол. Мальчик вцепился ими в старый самовар, и взглянул на маленького, искривленного себя.       - Ничего ты не понимаешь. Ты никогда ничего не понимаешь, - сказал маленький, искривленный Ваня в отражении.       И он кивал этому другому себе, потому что и впрямь не понимал.       - Сёстры не вернутся. Орда не вернется. Дания и Швеция не вернутся. Даже этот странный наглый мальчишка с пташкой на голове. Не вернется.       Слова тают в тишине, и паренек не хочет больше произносить слов. Он ставит самовар на полку и подходит к двери. Санки стоят рядом и беззвучно зовут играть.       Дрожащие руки тянутся к засову и отворяют дверь.       - Не надумал еще? - ледяной голос заставляет волосы встать дыбом. Дверь снова запирается перед носом незваного гостя.       Уходи. Уходи. Уходи. Уходи. Уходи.

***

      Когда мальчик в последний раз съезжает с горы, не ощущается ровным счетом ничего, кроме ледяного ветра и бьющих в лицо снежинок. Кататься не хочется уже давно, но только сейчас он окончательно убедился, что долее ничего хорошего из этого не выйдет.       Малыш берет в руки шнурок и тянет санки за собой, поднимаясь в гору.       Уже несколько дней подряд стоит ясная погода - самое то для зимних забав, игр в снегу. Вот мальчик и ходил кататься каждый день. Иногда он брал свои лыжи, удочку и рыбачил на пруду, правда улов отчего-то каждый раз был очень мал. А когда делать было совсем нечего, он лепил снеговиков недалеко от дома, всегда стараясь ставить их около елей прямо под их пушистыми заснеженными лапами. Их уже набралась целая армия: больших и маленьких, с руками из полусухих веток, с лицами и без.       Сегодня поднялся ветер. О катании и снеговиках больше не могло быть и речи - необходимо срочно нарубить дров, да с запасом.       Смотря на дом со стороны Ваня с ужасом подумал, что вскоре его просто-напросто занесет снегом. Потому, как можно быстрее разобравшись с дровами, он схватил лопату и принялся расчищать дорогу к дому.       Взмах за взмахом, сугробы у дороги становились больше. Руки начинали болеть от количества проделанной работы, а пальцы кололо сквозь сырые варежки.       К вечеру занялась самая настоящая буря. Снег ложился плотной пеленой, вновь заметая путь к дому, но Иван продолжал разгребать сугробы снова и снова. Мысли улетучились из его головы, он едва стоял на ногах и просто махал лопатой, стремясь избавиться от последствий непрекращающейся метели.       Ваня очнулся лишь тогда, когда ветер в ответ на его тупое упрямство надсадно взвыл, и повалил уставшего мальчишку на землю. Он поднялся, всхлипывая при мысли о том, насколько бесполезным был его труд, и поплелся к дому.       Когда совсем стемнело, снаружи уже ничего нельзя было различить. Кое-как отогрев руки и ноги перед сном, Иван заключил, что на этот раз пурга обоснуется здесь надолго.       Каково же было его удивление, когда утром в окно бил не очень яркий, но все-таки свет. Паренек соскочил с остывшей за ночь печи и радостно подбежал к двери, даже не обувшись.       Но стоило открыть, как холод забрался под рубашку, пробирая до костей. На небе ни облачка, а мороз сковал всю округу. Воздух вокруг будто трещал, дыхание остывало так быстро, что при выдохе даже пара не оставалось. Казалось, что если подойти к ели и сорвать с нее одну лишь иголочку, вся она разобьется, расколовшись на тысячи тысяч иголок и щепок, точно стеклянная...       - Наконец-то открыл, - вздохнул ледяной голос Генерала прямо над ухом, - Выходи теперь, чего ждешь?       - А-а-а-а-а!!!       Дверь с грохотом захлопывается, снова запираясь на засов. Теперь Генерал уж точно его не простит.       День ото дня становится только холоднее. Неделя идет за неделей, а вьюга не прекращается. Запас дров подходит к концу.       Мальчик устал смотреть в окно: сколько ни жди, не будет видно ничего, кроме его собственного лица с абсолютно нечитаемым выражением.       Ваня оборачивается, видя перед собой промерзшую комнату. Ни на мебели, ни на полу - ни пылинки, ни пятнышка. В углах не осталось паутины. Вся посуда вычищена до блеска и рассортирована по полкам. Самовар сверкает, отражая пламя свечи. В чулане и в погребе - идеальный порядок. Как же это раздражает.       Книги в тяжелых переплетах начинают рваться от того, сколько раз их прочитали. Потускневшие иллюстрации, атласы с описанием климата теплых стран. На столе лежит старая, потрепанная Библия. Из маленьких самодельных книжонок с нарисованными рукой мальчика картинками выпадают страницы - Ваня бережно собирает их обратно в правильном порядке и сшивает книжки опять, некоторые уже не в первый раз. Все расставлено в алфавитном порядке.       Сундук в углу забит стопками перепрочитанных писем, которые никто никогда не отправлял и не получал. Прибираться уже негде. И все-таки это вправду раздражает.       Мальчик не хочет есть.       Мальчик не может спать.       Мальчик больше не хочет вставать с печи. Сегодня он сделал это только затем, чтобы положить еще дров и забраться на нее опять.       Недописанное письмо на столе привлекает его внимание. Едва начатое, но он не может его закончить. А если и допишет - что дальше? Кому охота читать его жалобы на собственное положение?       Сестры так далеко, пока они в доме Польши и Литвы, им некогда читать мои послания. А если письмо не дойдет? И что изменится, если они все же прочтут его? Наташа будет только сильнее рваться ко мне, но ее ни за что не отпустят...       Руки сами тянутся к перу и, подрагивая, окунают его в чернила.

Милые сестры, Как вы поживаете? Надеюсь, Литва с Польшей вас не обижают.

Они очень сильные и хорошо сражаются. И обижать слабых никогда не станут. Наташа очень зла на них и, наверняка, докучает при любой возможности...

Я очень хочу, чтобы вы поскорее приехали ко мне.

Я просто хочу вас вернуть. Но не могу. Не могу. Не могу. Не могу. Я не могу вернуть вас, пока я один.

А пока я один. У меня все хорошо. Дом не сгорел, и я отлично справляюсь сам. Я поддерживаю дом в чистоте, постоянно делаю уборку, возможно, даже слишком часто. Генерал Мороз навещает меня. В последнее время все чаще, но я не открываю ему, как ты, старшая сестра, учила. Правда, на улице уже всё вымерзло. Вьюга не проходит уже почти месяц. Снаружи так холодно, что я боюсь покидать дом. Дрова кончаются, и мне приходится их экономить, поэтому в избе не так тепло. Но все в порядке. Кстати, если вы все же получите это письмо, нет ли у вас ненужных книг? Если есть, пришлите мне, пожалуйста. Любую, можно даже одну их тех религиозных книг Польши, я точно знаю - у него не один экземпляр. Хотя, он вам не разрешит. Или согласится? Однажды он пришел ко мне и настаивал на том, чтобы я ее прочел. Но это было так давно. Я даже не помню, виделся ли я хоть с кем-нибудь с тех пор. Я просто хочу поговорить с кем-нибудь. Пока не началась буря, я каждый день ходил кататься с горы. И лепил снеговиков, их уже так много. Так много, что они уже надоели мне. И кататься в одиночку... так надоело играть одному.

И правда, какой смысл играть, когда я один?

Никакого. Мне просто нужен кто-то. Хоть кто-нибудь. Я хочу, чтобы мне было с кем играть. С кем можно поговорить. Даже подраться бы хоть с кем-нибудь, а потом стать друзьями. Друзьями. Друзья. Друзья. Друзья.

Напишите мне, как только сможете. Пожалуйста. Ваш брат, Ваня

Почему я один? Почему я должен быть один? Все остальные не хотят играть со мной, либо приходят лишь за тем, чтобы подраться. Мы с сестрами кое-как могли жить, делая все вместе. Но у меня отняли даже сестер. И теперь из-за Генерала никто не хочет приходить ко мне. Даже он сам появляется здесь только ради битвы. Почему? Я только хочу узнать, почему я один. Почему я такой слабак?       Мальчик выпускает перо из рук и поднимается. И самое ужасное, что я не могу найти ответы в одиночку. Не могу. Не могу. Не могу.       Он надевает старое пальто, натягивает шапку, поплотнее закутывается в шарф сестры. Он берет теплые рукавицы с печки, надевает валенки и калоши. Всё верно. Я погибну, если останусь здесь. Буря не закончится, пока я не выйду. Никто не придет, значит я должен найти кого-нибудь сам.       Он решительно сжимает кулачки и глубоко вздохнув, отпирает тяжелый засов.       За дверью никого. Видимо Генерал устал ждать и ушел восвояси, да только вот мороз по прежнему ничуть не ослабел. Но кромка леса хорошо видна: снег падает не так часто. Пора.       Мальчик затворяет дверь за собой и делает шаг вперед. Он не знает, куда точно идет. Но в той стороне юг, и он решает, что если идти достаточно долго - рано или поздно точно кого-нибудь найдет. Бедный, бедный мальчик.

***

      В лесу оглушающе тихо. Слабый свет пробивается сквозь ветви елей и сосен, не дотягиваясь до земли своими лучами. Сияющее белым светом, безмолвное окружение, не дыша, слой за слоем покрывается снегом, точно пеплом пожарища. Только темные стволы деревьев подпирают небо, точно колонны гигантского зала. Своды наверняка обрушились бы на все вокруг, не будь их здесь.       Живым существам нечего делать на этой тихой стылой земле.       Все звуки этого мира сошлись в одну точку, превратившись в скрип снега под ногами мальчика. Он идет, раздвигая ветки перед собой, переступая через коряги и упавшие деревья.       Но, если приглядеться, можно заметить, что он... поет? Скорее, нашептывает что-то самому себе. Его глаза закрыты, и он шагает медленно, вытянув руки вперед и двигаясь наощупь. Зачем он это делает?       - Девять... Десять...       Он открывает глаза, и в них с надеждой полыхают лиловые искры, казалось, давным давно утерянные. Но даже после отсчета ослепительно белый мир перед его глазами - всё тот же.       Очень скоро его движения становятся более рваными и резкими. Обыкновенное для Вани терпение сгорело, исчезнув в промерзшем воздухе. Вот он уже буквально мчится вперед, с раздражением убирая препятствия с его пути к долгожданной цели.       Все его худощавое тело, облепленное снегом и старым, замызганным тряпьем, которое сложно даже назвать одеждой, испытывает небывалый прилив сил и возбуждение.       - Что бы ни случилось, - он продолжает шептать самому себе, - Я не остановлюсь. Не поверну назад, не могу. Я буду идти, пока не доберусь до этой мечты.       Потому что она существует где-то, я знаю. Где-то, где и вода, и даже слезы навсегда застыли на месте.       Сердце не находит себе места, и учащенный пульс ритмом отдается в голове и в кончиках пальцев. Весь бледный Ваня обхватывает себя руками и продолжает идти, надеясь, что озноб, так некстати охвативший его тело, пройдет как можно скорей.       Каждый раз оступаясь, мальчик только сильнее рвется вперед, пока его дыхание не сбивается окончательно. Одышка не проходит, и ему приходиться перейти на шаг. Глотать холодный воздух становится все больнее.       Белое пламя повсюду следует за ним. Ветер бьет в лицо, а снег застилает глаза пеленой, и мальчик вытирает их рукавом все чаще и чаще. Деревья расступаются перед ним, являя воспаленным глазам широкую поляну, края которой наверняка не увидишь даже в ясный, безоблачный день.       Небо и земля смешались между собой, словно границы между ними никогда и не существовало. Белый мрак проглотил все вокруг, не оставляя сомнений в том, что конец этого мира уже начался.       Ваня не знает, не видит, куда идет. Может он просто нарезает круг за кругом, окончательно потеряв какие-либо ориентиры. Ноги проваливаются в сугроб по колено. Он даже не подозревает, что его красные нос и щеки начинают синеть. ... Я знаю, что ты здесь. Ты не можешь не быть рядом, но продолжаешь молчать. Я не слышу даже твоего смеха. Неужели, тебе не смешно смотреть на мои жалкие потуги? Не будешь говорить? Тогда выслушай то, что я тебе скажу, Генерал. Выслушай хоть раз. В этот долгий сезон, который ты приносишь с собой, всякая жизнь вокруг умирает. И тогда мы оба испытываем одиночество. Долгое, долгое. Разве тебе не одиноко? Поэтому ты приходишь ко мне каждую зиму? Но почему-то когда я прислушиваюсь к чьему-то промерзшему присутствию под снегом, мне неизменно чудятся признаки жизни, скрывающейся где-то. Они говорят со мной, зовут меня день и ночь, но я не могу им ответить. Ты, наверняка, думаешь сейчас, что мне всё это только кажется. Но разве мечтать об этом так уж плохо?       Тяжелая плита усталости сваливается на мальчика. Переступать глубокие сугробы уже нет сил, и он просто тянет ноги за собой, пробираясь сквозь бесконечное поле.       На посиневшем лице Вани не написано ничего, кроме полного безразличия к происходящему. Глубоко впавшие и оттого кажущиеся огромными глаза догорают остатками решимости. На самом деле, это не единственная проблема. Мы с сестрами давно приняли эту судьбу. Но Я все больше не узнаю себя в отражении. Стоит мне наконец-то встретить кого-то и начать говорить, они отступают от меня. Я спросил: "В чем дело? Со мной что-то не так?" И мне ответили: "Почему ты никогда не говоришь то, что думаешь на самом деле?" Хотя я всегда стараюсь правильно выражать свои мысли. Стоя перед зеркалом, я пытался понять, что со мной не так, все стало очевидно. Пока я говорю, выражение на моем лице не соответствует ничему. Никакой подсказки, словно эти слова произнес кто-то другой, но точно не я. И только потом уже понял, что этот самый Я скрылся от всех, даже от меня самого. И это страшно. Потому что я больше не чувствую, что моё горе - моё.       Вздох.       - Так холодно...       Боль охватывает всё, частью чего он является. Пронизывает, заставляя кричать, но наружу не вырывается ни звука, ни пара. Хрипы слабеют и всякое движение становится непосильным для его маленького человеческого тела.       Ваня падает в сугроб, полностью погружаясь в непрекращающуюся боль и отчаяние.       Посреди визжащего ветра что-то тихо шепчет. Совсем рядом.       Выжимая последние капли сил, Ваня протягивает руку, отодвигает в сторону слежавшийся снег. И не верит своим воспаленным, наполняющимся слезами очам.       Прямо рядом с ним, под снегом - маленький росток. Совсем крошечный, но мальчик знает его с самого детства: это подсолнух. Невозможное, решительно невозможное чудо посреди безжизненной пустыни.       Ему очень хочется кричать. Но вместо этого он подползает ближе к ростку и сворачивается вокруг него калачиком. Раньше это было последним средством защиты его собственной жизни. Теперь он хочет защитить эту.

Наконец-то я тебя нашел. Только не умирай, пожалуйста. Ладно?

      Ваня лежит на земле, вслушивается в жизнь. Боль мешает ему, но лишь немного. Остается только ждать, пока Солнце взойдет и остановит всё это.

***

      Генерал смог найти мальчишку только благодаря одинокому растению, поднявшему свои слабые, но живые, пропитанные солнечным светом лепестки над глубоким и ровным слоем снега.       - Какой же ты все-таки идиот.       Древний дух провел рукой, сметая толстый слой снега с тела ребенка, и заглянул в его сизое лицо. Слезы застыли на нем, как он и думал.       - Застрять здесь ради одного чертового цветка. Неужели, ты надеялся просто умереть? Глупый, непослушный малец, разве ты забыл, что не можешь?       Генерал подхватил невероятно легкое тело Вани на руки. Он взлетел и понесся прочь, даже не оборачиваясь на оставленный позади подсолнух, ради которого эта маленькая страна с огромным желанием жить осталась замерзать до смерти в заснеженном поле снова, и снова, и снова. ...       - Тебе стоит знать, что смерть не переживают. Как и рождение. В этих двух абсолютных величинах нет места для людей, и от их существа не остается и следа. Но ведь мы с тобой не люди, верно? И все же ты слишком человечен для страны... Когда ты проснешься, я не упущу возможности спросить тебя, какого это - побывать в Аду. Потому что я уже забыл.