Ичимацу и поход к врачу

Погода в марте тёплая и радует все органы чувств. Ветер мягко обнимает каждую крупицу твоего существа и ластится, словно домашнее животное, принося с собой запахи и шорохи со всех концов города. В лёгкие проникают ароматы из ларьков, стоящих вдоль главной дороги парка. Каждый кирпичик этой дороги укрыт хотя бы одним лепестком, слетевшим с пушистого дерева. Вишни цветут как сумасшедшие, и братья рады, что на эту пыльцу у них нет аллергии. Ичимацу сутулится, но взгляд его всё равно устремлён на розовые приземистые облака, из глубины которых льётся непрерывная птичья песня. Рядом с ним Карамацу мурлычет себе под нос какую-то мелодию, скорее всего собственного сочинения, и смотрит ровно вперёд. Конечно, Карамацу хорошо и всё равно, что случится через какие-то пятнадцать минут ходьбы, когда они достигнут высокого белого здания, от которого за несколько метров несёт едкими лекарствами и пылью бинтов. Ичиматсу ощутил короткий приступ дрожи. Он ненавидел больницы и всё с ними связанное, но его всё равно заставляют туда идти. Только его. Из-за чего? А мама говорит, что он выглядит бледно, двигается медленно, спит недостаточно крепко, ест без энтузиазма и всё в таком духе. Что это может значит? Папа говорит: «Гармонический дисбаланс». Мама верит и отправляет Ичимацу на приём к врачу. Причём не на обычный осмотр, а на взятие крови. Иглой. Из вены. Ичимацу скрипит зубами и поправляет маску, нахмуриваясь. Ещё и пошёл с ним не кто иной, как Карамацу. Просто пошёл и никто возражать не стал, кроме Ичимацу, но ему не дали возможности выговориться. Всё было просто. Родители работают, братья все в этот день чудным образом оказались заняты, и их отговорки звучали довольно убедительно. Только милый старший брат выразил своё желание сопроводить младшего в белоснежную пустыню из прозрачного стекла и скрипа резиновых перчаток. Зачем вообще кому-то его сопровождать? Ичимацу больше двадцати лет, он мужчина и не может один сходить в эту поликлинику? В поликлинику, пол которой натирают до блеска шуршащие бахилы, а штукатурка хоть и крепко сидит на месте, но её белизна всё равно сама по себе сыпется в глаза и заставляет щуриться. Не может побороть свой страх перед тонкими иглами, острый кончик которых без проблем разрывает кожу и входит всё дальше, пока не натыкается на фиолетовую вену, а потом высасывает из него кровь, как огромный, мерзкий, волосатый комар? Видимо, не может, раз позволяет Карамацу мирно идти с ним рядом. Нужно перестать думать о предстоящем кошмаре и на что-то отвлечься. На того же брата. Уверенной походкой он шагает рядом с ним, лёгкая улыбка играет на румяном лице, из закрытых губ всё ещё слышится однообразная мелодия. В волосах запуталось несколько розовых листков, и Ичимацу думает, что его голова тоже может похвастаться этим природным украшением. В доказательство его мыслей два лепестка слетают на дорогу, когда он проводит подрагивающей рукой по тёмным клокам. Вдруг Карамацу на секунду замедляется, его улыбка растягивается ещё шире, а рука в изящном жесте поднимается к небу: — Под высоким куполом синим… Иду. На цвет розовых садов смотрю. Песнь ветра, она- — Если ты продолжишь, то ляжешь прямо здесь и сможешь наслаждаться прелестями этого мира сколько душе угодно, — монотонно сказал Ичимацу, не желающий слушать попытки старшего брата выдавить из себя что-то похожее стих. Даже пятиклассник придумал бы что-нибудь получше. Карамацу немного смутился, даже почти обиделся, но это Ичимацу, что с него взять. Наверняка ему нравится, этому цундере, поэтому парень хмыкает и поправляет очки. — Как скажешь, братец. Ичимацу определённо не нравится. Что он действительно любит, так это тишину, когда белый шум заполняет уши, а ты лежишь ватный и тяжёлый. Один в комнате, только кот греется на твоём животе и подставляется под пыльные лучи. Рука перебирает скользкий мех, и ты дышишь, глубоко и свободно, засыпая вместе с котом в маленькой идиллии. Иногда Ичимацу представляет, что под его рукой не кот, а кто-то другой. Кто-то, кто так редко молчит и слишком сильно пытается выделиться. Ичимацу не хочется этого признавать, но в глубине души он любит Карамацу. Вся его злость направлена не на брата, а на себя. Раздражение, которое он чувствует, вызывает его неспособность быть таким же громким, таким же слепым к своим недостаткам, как Карамацу. Он не может игнорировать свою паршивость, а Карамацу может, даже до того, что считается нарциссом. Ичимацу не такой смелый. От этого ещё паршивей. Ичимацу настолько отгородился от мира стеной мыслей, что не заметил, как они подошли к прозрачным дверям, которые уже открылись, чтобы впустить новых посетителей. Карамацу быстрыми шагами проследовал к регистратуре, а Ичимацу вяло поплёлся за ним, невольно осматривая окружение. Блестящие листья фикуса, стоящего в углу, отражали свет прямо в глаза. Только эта зелень выделялась на фоне бесконечных коридоров. Хоть белизна и поглотила всё вокруг, комки пыли за диваном спокойно серели. Как можно их не заметить и не убрать? Какие люди тут работают, раз не могут сделать это? А если игла окажется грязной? Если её используют во второй раз и он заразится не пойми чем? Холодный пот начал проступать на висках, Ичимацу медленно входил в оцепенение, но его спасла чужая рука, легко коснувшаяся плеча. Карамацу знал, как младший брат относится к подобным местам, поэтому задавать неудобные вопросы не стал и только сообщил номер кабинета, в который они и направились. Второй этаж, 240-й кабинет. Ичимацу подметил ещё несколько толстых горшков с растениями на лестнице, столкнулся с доктором, который бросил в его сторону раздражённый колкий взгляд и пошёл дальше, отряхивая плечо и ероша короткие светлые волосы. Ичимацу кинул ему вслед недовольный прищур. Карамацу и Ичимацу сели напротив кабинета на жёсткие стулья. Они странные, металлические и в дырочку. Видимо, это экономия материала. Бабушки перешёптываются на соседних стульях и поглядывают на них, умилительно улыбаясь. Тогда, когда дети с синдромом гиперактивности уносятся в другой конец коридора, до него долетает их разговор: «Какие милые близнецы, везде вместе ходят… Мне так хотелось иметь сестру-близнеца в детстве…». А о пятерых родственниках с одинаковыми лицами эти бабушки и думать не мечтали. Ичимацу съёживается, натягивает маску выше и искоса смотрит на брата. Карамацу, закинув руки за голову, уставился в потолок и, видимо, о чём-то задумался. Так он выглядит лучше, когда не строит глазки и не улыбается так заезженно самоуверенно. Своими густыми бровями старший гордится не зря. Они придают его лицу особый оттенок. Если Карамацу захочет, то сможет выглядеть действительно угрожающе. Тускло засветившаяся в дневном свете лампочка едва ли привлекла его внимание, но Карамацу, смотрящий в потолок, сразу заметил сигнал и встал, почти взлетел с присущей только ему странной грацией со стула и улыбнулся Ичимацу: — Наша очередь. Ичимацу слабо кивнул и, спрятав руки в карманы, снова пошёл, глядя в спину брату. Начинается. Ладони стали мокрыми и не хотели высыхать, сколько бы Ичимацу не вытирал бы их об внутреннюю часть карманов. После входа в кабинет, сопровождённым скрипом плохо смазанной двери, он смотрел только в пол. Карамацу сел напротив врача. Ичимацу встал рядом и смотрел на его обувь, пока не заметил, как брат кивает ему на соседний стул. Задержав дыхание, он сел и сложил руки на коленях, напрягая плечи. Едкий, противный запах лекарств тут стоял день и ночь. Он впитался в каждый уголок, в каждую пылинку и, кажется, ни за что не выветрился бы, если бы это здание забросили. Действительно ужасающе. Сердце глухо ухает в груди, пока Ичимацу пытается сосредоточиться на чужих словах. Поднимает голову, чтобы посмотреть на своего палача, и его снова передёргивает. Тот самый, с лестницы. Когда он успел зайти в кабинет? Ичимацу так сильно задумался? Впрочем, это неудивительно. Сегодня всё против него. Любимый кот не наведал его с утра. На выходе из дома он вляпался в лужу. В единственную лужу на всю округу. Теперь этот надменный хмырь будет брать у него кровь. Их взгляды встретились. Ичимацу увидел в чужих глазах только безразличие. Это злило ещё больше. Ему что-то сказали. Он моргнул и вернулся из космоса мыслей. — Руку, пожалуйста, — голос такой же ровный, как и взгляд. На столе Ичимацу замечает несколько шприцов. Он смотрит на свою трясущуюся ладонь и не двигается. Перед глазами кончик шприца, настолько тонкий, настолько острый, что кажется, что при соприкосновении с кожей он проткнёт всю руку насквозь. Потом возьмут ещё один, потому что в этот раз ничего не получилось. И будут колоть, колоть, колоть, оставляя маленькие дыры, из которых просочится его кровь и зальёт всю комнату, смешиваясь с запахом лекарств. Тогда хотя бы от белизны удастся избавиться. Как удар молотком о плитку, звонко и рассыпчато звучит требовательный кашель врача. Ичимацу умоляюще смотрит на брата. Сейчас он не может себя контролировать и прятать страхи, слишком они сильны. — Ичимацу, дай руку, это не так страшно, как ты думаешь, — тепло улыбается Карамацу, с такой заботой, что в другое время и в другом месте младший бы подарил ему удар в челюсть. Ичимацу качает головой и проглатывает комок в горле. — Давай, ради родителей, ради самого себя, — уж ради самого себя, жалкого отброса, который не может самостоятельно сходить к врачу, у Ичимацу нет желания что-либо делать. Врач нетерпеливо стучит ручкой по документам, будто отчитывая мгновения перед неизбежным и приближая его всё ближе. Карамацу вздыхает и встаёт, приближаясь к брату. Он берёт его дрожащую руку, аккуратно закатывает рукав фиолетовой толстовки, покрытой кошачьей шерстью, от которой уже никакими способами не избавиться, и кладёт на стол, протягивая к врачу. Шум в ушах нарастает, когда холодная ватка пропитывает его руку ненавистным запахом, и в глазах темнеет, когда в руке врача оказывается шприц. Он всё ближе. Всё тоньше. Всё острее. Ичимацу не выдерживает, он не может на это смотреть, поэтому зажмуривается и прячет лицо в синей толстовке, которая так удобно оказалась в зоне досягаемости. Хватается за брата рукой, когда чувствует проникновение иглы под кожу. Он не слышит удивлённый вдох откуда-то сверху. Только бешеное сердцебиение с и сухость в горле, контрастирующий с влагой в глазах. Карамацу гладит его по немытым волосам и придерживает бледную руку, которая так и норовит дёрнуться в неподходящий момент. Ичимацу с каждой секундой вжимается в брата всё сильнее, оставляя на толстовке мокрые следы от пота и слёз. Чужое тепло и равномерное дыхание немного успокаивают его, но он чувствует пульс Карамацу, который тоже скачет от волнения. Ему-то чего бояться? Единственное, что может испугать Карамацу, так это мысль о том, что он не сможет стать популярным. Так думает Ичимацу, но мысли его неверны. Карамацу страшно видеть, как страдают его братья. Он никогда не видел Ичимацу таким расшатанным и уязвимым. Только не в его присутствии. Поэтому сейчас ему тоже страшно. Нужно сжимать руку младшего крепче, чтобы всё шло гладко и не приходилось делать заново. Этого Ичимацу точно не выдержит. Нужно как можно лучше убеждать его, что всё хорошо, поэтому Карамацу начинает гладить его по спине. Секунды, казавшиеся минутами, наконец-то возобновили свою скорость. Насытившаяся игла покинула руку истощённого стрессом Ичимацу, который не сразу это заметил. — Я закончил, можете убирать руку, — всё также безэмоционально сказал врач и стал делать записи в каких-то бумажках, только нервное почёсывание затылка выдавало его, но Ичимацу не замечал ничего вокруг. Он сам убрал руку с приложенной к месту укола ваткой и тупо смотрел на неё, пока солёная жидкость испарялась с лица. Карамацу отстранился, но не убрал ладонь с плеча. — Можете приходить за результатами через неделю, вот направление, — светловолосый врач протянул ему маленькую бумажку и вернулся к записям, украдкой бросая взгляд на Ичимацу. — Спасибо Вам, до свидания, — попрощался за двоих Карамацу и потянул брата к выходу. Когда дверь за ними закрылась, Ичимацу сделал глубокий вдох. Воздух, здесь он чище. Намного свежее, чем в кабинете. Маска прилипла к лицу, и он снял её, выбросил в блестящую урну. — Ты как? — взволнованно спросил Карамацу, вглядываясь в его лицо. Старушки всё также сидели и щебетали, пока не заметили их возвращение, которое поглотило их внимание. — Пошли отсюда, — Ичимацу схватил брата за рукав и потащил к выходу так быстро, насколько это позволяли сделать шершавые заржавевшие ноги. На улице всё ещё светло, прошло, наверное, только полчаса, но что Ичимацу ощутил за это время, какую палитру эмоций выплеснул на холст, мало кто поймёт. Удивительно, что ничего не изменилось. Весь мир должен был перевернуться, но крепко стоит ногами вниз. Птицы поют свою неизменную трель, ветер обнимает его, прежние запахи заняли своё место. — Так лучше, намного лучше, — тихо бормочет Ичимацу, — сегодня должно случиться что-то действительно хорошее, потому что хуже уже быть не может. — Это твоя философия? Какая занимательная вещь, братец. Я рад, что у тебя такое необычное видение мира. Раз ты поделился своим взглядом, не хочешь узнать про мой? — певучий голос слился с птичьим и полился прохладной рекой в уши Ичимацу. Так спокойно. Как будто ничего не было: ни больницы, ни иголок, ни унижения. Он благодарен брату за что, что не стал раздувать из этого вселенскую трагедию, поэтому тихо отвечает: «хочу» и начинает движение в сторону дома. Карамацу аж подпрыгивает от счастья и начинает нести бред, в который младший не вслушивается. Иногда он благодарен, что у него есть такой брат. По прибытию домой оказалось, что Ичимацу не зря страдал, ведь на ужин пожарили мясо и устроили маленький праздник из его маленькой победы.