полюби меня всем весом галактики;

      Карманные часы показывают девять тридцать шесть, календарь висит у распахнутого настежь окна, застряв на октябре, и не обращая внимания на желто-красный парад сухих листьев за окном. Робкая полоска проскользнула сквозь пыльную занавеску противного зеленого цвета, заставляя рыжего кота смущено зарыться мокрым носом в ворох кашемирового пледа.       Зейн недовольно мычит, жалостливо прося солнце убраться из его квартиры, повторяя за котом, он накрывается пуховым пледом по самую макушку так, что голые стопы свисают с кровати, а озорной ветер щекочет пятки. Его старая кровать пытливо скрипит, когда он медленно садится и потягивается высоко к небу. Мальчик щурится от косых полосок света, что легли ему на лицо, а Солнце ласково ерошит его смоляные волосы. Ужасный день, думает он, ужасный-ужасный день.

***

      И так он опаздывает на первую пару, вихрем врывается в кабинет, рассыпаясь в оправданиях и ужасно краснеет перед преподавателем и группой рубят, потому что первым у него была не философия, а искусство. Его черный чай закончился, он допил до последнего глотка, вместе с горечью заварки и рутиной повседневных дней. Большая перемена еще не скоро, но мальчика ужасно клонит в сон так, что он не успевает приказать своим векам держать взор открытым, а просыпается уже тогда, когда миссис Пон ласково трясет его за плечо. Он извиняется и клятвенно твердит, что такого больше не повториться. Та лишь любовно качает головой.       Луи встречает его объятьями, что похожи на последние дни апреля и стаканчиком черного чая с лимоном. Томлинсон похож на коричное печенье с молоком и в его руках Зейн чувствует себя как дома. Зейн счастлив, что у него есть Луи.

***

      Точно также как и счастлив, Зейн абсолютно несчастен. Он несчастен, когда видит квадратную улыбку среди таких же, но чуть других, улыбок. Он несчастен, когда ветер играется в карамельных волосах, немножечко ревнуя. Он засыпает под утро на холодном полу, окруженный листами и каждый раз, старательно корпя над карими глазами и еле заметными веснушками, что осыпались звездной пылью у него на щеках. Под ногтями и на подушечках пальцев напрочь засела краска, не желая смываться старым дешевым мылом. Он говорит себе, что это ничего не значит, неумело скрывая, как отчаянно влюблен.       Когда мальчик-солнце с факультета архитектуры садится с ним в библиотеке, протягивая стакан с ароматным черным чаем и просит того почитать ему, Зейну хочется смеяться, но он не уверен, что помнит как.       И так они негласно собираются в библиотеке каждый вечер с началом вечерних пар между пятым и шестым рядом. Лиам просит его почитать ему, устраиваясь на его острых коленках и протягивая ему его черный чай. В один из таких вечеров Зейн решается запустить руку в его волосы, потому что ему они кажутся, ну, такими мягкими, так что когда он, наконец, делает это, несмело касаясь лба, то вздрагивает и весь горячий чай оказывается прямо на футболке Зейна. Брюнет смотрит на него такими испуганными глазами и так отчаянно пытается извиниться, не понять из-за чего, Лиам аккуратно обхватывает обе его руки. -Боже Милостивый, Зейн, твои руки такие холодные. Так они и сидят, Зейн в руках Лиама, страха и ложных надежд.       В тот день мальчик возвращается домой с теплым сердцем и свитером Лиама, который по запаху точно как любовь.

***

      Сам того не зная, Лиам стал маяком для Зейна, который был словно заблудший корабль посреди таких же заблудших кораблей, только они свой собственный маяк еще не нашли. Следующим месяцем Зейн находит Лиама на своем подоконнике, а рыжий кот настырно трется о его щеку. Он смеется своим золотистым смехом, когда видит, что Зейн перемазался алой краской, а Зейн готов с ног до головы запачкаться, лишь бы мальчик-солнце не переставал светить. -Сколько там до зимы?-задумчиво спрашивает тот, смотря в окно, у чьей рамы уже обсыпалась краска. Он выглядит печально, словно какое-то чувство тревожит его, заглушая все вокруг. -Месяц-отвечает Зейн. -Нужен еще один,- тихо бормочет шатен.       Еще следующим вечером, Зейн находит себя между своей скрипучей кроватью и сильным телом Лиама, атакованный пухлыми губами. Он бы вечность провел с колючим ощущением между своих бедер и тяжелыми вздохами около своего уха. Он бы отдал все свои бестолковые картины, выпотрошил свое изношенной сердце, лишь бы не просыпаться в холодной комнате в абсолютном одиночестве. Он бы отдал все, лишь бы Луи не сидел, держа дрожащее тело с его разбитыми костяшками и красными глазами, словно в тех застрял закат. И тут, как нельзя кстати, подходила фраза Сапфо о том, что Любовь — сладострастно-горькое чудовище, от которого нет защиты. На следующий день он пойдет в университет, заметит, что на него не смотрят медовые глаза, а в библиотеки никого не будет-кроме него и старенькой библиотекарши-до самого закрытия.

***

      Длинные ресницы поднимут веки, потревоженные настойчивым стуком в дверь-по настолько бессовестно-раннему времени, что на часы смотреть неприлично-и откроет ее, чтобы увидеть миссис Пон, что по-матерински смотрит на него из-под тонкой оправы очков. -Мы собираемся менять почтовые ящики,- объясняет она,- Это было в твоем.       Таким образом, он сидит на краю своего рабочего стола, положив подбородок на колени, и с интересом разглядывает пыльный конверт, который покоился на другом конце и наверняка долгое время сиротски лежал в почтовом ящике. Зейн никогда не проверяет почту, оно и понятно, некому ему писать. На нем не указан ни адрес, ни имя отправителя, ни имя получателя. Нет никаких почтовых марок и индекса, совсем безымянный конверт. Тонкие пальцы аккуратно расправляются с крылышком, чтобы вытащить тонкую бумажку с размашистым почерком на ней. Зейн узнает этот почерк, он всегда находит в своем доме записки, после того, как Лиам побывает у него дома. Раньше это приносило трепет сердцу, сейчас – лишь резную боль.

« Я пишу тебе из библиотеке, в который ты сидишь напротив меня, сосредоточенный на строчках какой-то книги, мне неважно какой, лишь бы твой голос слышать. Знал бы мальчик с луной в сердце, как мне жаль, что я не смог влюбиться в него. Я бы влюбился в его пальцы, перепачканные краской, его грустные глаза и редкий смех, я бы влюбился в то, как он рисовал меня, сидя на своей старой дряхлой кровати, на которой я его с упоением целовал. Я бы влюбился в его страсть к черному чаю, я бы влюбился. Клянусь, если бы уже не любил. Мне жаль, что я, примерный сын и ученик, повелся на абсурдный розыгрыш в «влюбишь-не-влюбишь» Видеть призрение в твоих глазах я бы не смог, но как мне жаль, мальчик-луна, мне так жаль. Пусть у тебя будет сердце, которое никогда не ожесточится, и характер, который никогда не испортится, и прикосновение, которое никогда не ранит. *»

      Зейн собирает слезы, а легкие режет , и все бы ничего, с оговоркой на разбитое сердце.