Предназначенные

К горлу чужака был приставлен нож. Кривой, самодельный, но все равно смертельно опасный. Тот судорожно сглотнул, двинул подбородком вверх, шумно вдохнул через ноздри. Пытался успокоиться, поразмыслить. Нарваться на незримую опасность в густом жутком лесу — плохо, вспоротое неизвестно кем горло — еще хуже. Он скосил взгляд, намереваясь рассмотреть хозяина лезвия, однако заметил только черный рукав из плотной ткани, прячущийся в непроницаемой темени. Будто рука торчала из ниоткуда, сама по себе. Осмелев, чужак слегка повернул голову вправо, на что строгий голос из темноты предупредил: — Я бы очень не советовал. — Ладно, прости уж!.. — Чего шастаешь здесь? Темнолесье праздных дурачков не любит. Чужак начал было открывать рот, дабы достойно ответить на обидного «дурачка», но вовремя остановился. Тяжело выдохнул, набрался храбрости и, держа голову показательно ровно, честно протянул: — Я не просто так шастаю. Ищу кое-кого. — Смерть свою, или как? — голос из темноты искренне недоумевал. По Темнолесью мало кто бродит по своей воле. В основном по принуждению. Или от безысходности. А этот чужак на заплутавшего либо обездоленного явно не походил. С иголочки форма имперского солдата красноречиво вещала — с голоду юнец точно не пухнул. Лощеная благородная физиономия закрепляла это впечатление. Да и не бедствовал он, ведь в армию голых бедняков не берут. Исключительно отпрысков богачей, чтобы могли сами себя обеспечить достойным обмундированием и не опозорить императора на всех помпезных маршах. Воевать-то пока не с кем было. Тем не менее, в пугающее Темнолесье на самом восточном краю изведанных земель даже имперские вояки, вооруженные до зубов, соваться боялись. Мол, примета плохая. И вообще там куча всякой нечисти бродит, зверье дикое, растения ядовитые, мох обманчиво липнет не на севере, а на юге. Даже мухи кусают, будь здоров. Так, что аж яркие огни столицы видать. — Нет. Знахаря ищу, — сипит чужак. — Кого? — В городе болтают, в лесу знахарь живет. Чародей. Мол, зверушек всяких лечит и людям иногда помогает. Найти его удастся, если не сворачивать с тропы. И коль помыслы чисты. — Угу. И чтоб помимо помыслов и исподнее было накрахмалено. И уши! Если в ушах грязно, можно век скитаться по этому лесу, а знахаря так и не отыскать, — отрывисто, будто ворон каркает, смеется неизвестный. — Какие только сказки не сочинят, чтобы в тавернах языками почесать. — Это не смешно! — возмущенно гаркнул чужак, впервые подав нормальный голос вместо невнятного лепета. — Хватит пустых разговоров! Либо прикончи, либо отпусти! Времени нет! У меня друг при смерти! Некогда мне лясы с тобой точить, понятно?! Неизвестный с ножом очевидно призадумался, а чужак, затаив дыхание, прислушивался к малейшим звукам. — Да не вопи ты, всех белок тут расшугал. Из-за чего при смерти? — Волчица искусала. Выразительный стон по правую сторону явственно намекнул, что таких образцовых оболтусов многовековое Темнолесье еще не видывало. Оружие от горла убралось, на что чужак облегченно выдохнул, расслабился и потер пальцами взмокший стриженый затылок. Густая темень по правую сторону волшебным образом развеялась, шустро забившись под торчащие из земли корни старого дуба. Когда чужак проморгался, посветлело еще пуще. Да и черноты этой, по идее, и не должно быть в ясный апрельский полдень, однако в Темнолесье вечно творилась всякая непонятная чертовщина. Глазам доверять нельзя, нюху тоже, убедительно выглядел один лишь кривой ножик в бледной руке. Маленькая фигура, обтянутая с головы до пят бесформенным плащом, с легкостью спрыгнула с облепленного травой поваленного ствола, суетливо обошла чужака полукругом, тщательно осмотрела, кивнула сама себе и проворчала: — Уши, кажется, чистые. Белье проверять не буду, — хохотнул, не удержавшись от шутки, затем посерьезнел. — Звать тебя как? — Сехун. — Веди к своему другу, Сехун. — Да я его тут недалеко оставил… Погоди, — вскинулся солдат и прищурился, всматриваясь в капюшон, полностью скрывающий лицо собеседника. — Ты сам-то кто такой? — Знахарь я, знахарь, — небрежно отмахнулся тот, будто от назойливой мошки. — Веди, иначе худо ему будет. Темнолесские волчицы не чета вашим, имперским прирученным собачкам. И вправду умереть может. Сехун спохватился, крутанулся на месте, запнулся о корень и бессвязно поблагодарил знахаря, придержавшего неуклюжего за локоть. Солдат ломился сквозь кусты с упрямством дикого кабана, второй скользил следом, будто и не касаясь земли вовсе. Ветки перед ним любезно расступались, тогда как Сехуна болезненно хлестали по бокам в назидание. Темнолесье глупцов совсем не жалует. Одно радовало — чужак не врал, иначе лес давно вывел бы его на чистую воду. Вранья здесь не любили куда больше глупости. — Чонин! — взволнованно крикнул Сехун и рванул вправо, услышав слабый стон. Знахарь вздрогнул, уловив это имя, и прижал пальцы к плечу, с силой надавливая. Под плащом в том месте полыхнуло пламенем, дернуло, словно насадившись на крюк, и потащило вперед за Сехуном. Знахарь сцепил зубы, проморгался от пелены перед глазами и не подумал сопротивляться неведомой силе, послушно шагал за ней. На плоском сером камне, какой обступил со всех сторон плотный кустарник, скрючившись, лежал человек. Имперскую форму с левой стороны крупные челюсти изодрали в клочья, являя на свет искусанный правый бок. На камень из раны натекла бурая лужица крови, расползшись по поверхности неаккуратной кляксой. Человек тяжело дышал, прерывисто — изо рта воздух выталкивался хриплым, неровным, а одна рука до посиневших костяшек цеплялась за краешек неудобного ложа. Молодое смуглое лицо оттенялось нездоровой зеленью, волосы сосульками прилипли ко лбу, кожа на скулах натянулась так, что о них, чудилось, можно враз порезаться. — Эй, Чонин… — робко молвил Сехун, потянувшись к товарищу, но знахарь остановил, придержав за предплечье и помотав головой. — Не стоит тревожить. Он без сознания, ему так легче. У волчицы зубы отравленные, боль причиняют жуткую. Словно внутренности на палку наматывают и вертят по кругу туда-сюда. Сехун судорожно сглотнул и распахнул глаза шире. Побелел как полотно, хотя и так отличался завидной бледностью кожи. Быстро глянул на друга, затем снова всмотрелся в капюшон, нахмурив лоб. — Что делать нужно? — Носилки. До дома моего минут десять ходьбы, придется тащить. Неси-ка сюда две длинные крепкие палки. Вышколенному солдату дважды повторять не пришлось. И пяти минут не прошло, как он притянул из ближних зарослей несколько кривых веток, сгрузил около камня и выпрямился, заметив — знахарь скинул с себя плащ и теперь деловито рылся по карманам узких брюк. Сехун с изумлением обнаружил, что новый знакомец оказался молодым стройным юношей. Даже слишком молодым, чтобы безоговорочно доверять ему жизнь товарища. — Чего пялишься-то? — грубовато буркнул знахарь, вытащив на свет моток плотной бечевки и тот самый кривой ножик, каким угрожал шее солдата прежде. — Ты точно справишься с его ранами? Или ты не знахарь, а подмастерье, и сейчас приведешь меня к нему? — с надеждой интересуется Сехун, искренне полагая, что у уважающего себя лекаря-чародея должна быть седая борода в пол, испещренное морщинами лицо и пропитанный мудростью голос. И лет ему полагалось прожить не меньше трех сотен. Чтобы уж точно знать рецепт лекарства от всего на свете. Знахарь поднял на него глаза, непроглядно черные, выразительно цокнул языком и принялся разматывать веревку. Тонкие пальцы ладно управлялись с мотком, пока пухлые губы с трудом удерживались от насмешливой ухмылки. — Конечно. Здесь же, в Темнолесье, известная гильдия знахарей обретается, работа кипит полным ходом. Вот собираемся мануфактуру организовывать, пишем манифест, — с его интонации язвительность можно было литрами сцеживать. Сехунова шея пошла краснотой, однако упрямого взгляда он не отвел. — Не пойми меня неправильно, просто… — Не пойму. Но сейчас для этого не время. Либо мы спасаем твоего друга, либо проясняем пределы моих умений. — Спасаем друга. — Вот и славно. Держи плащ за капюшон и тяни на себя. Тяни, не бойся. Он крепче, чем кажется. Вот так, правильно. Знахарь быстро перебрал палки, принесенные Сехуном, отобрал наиболее надежные, уложил на землю параллельно друг другу. Сверху накинул плащ, загадочным образом растянувшийся в размере, но не утративший плотности. Ножиком он ловко отрезал от мотка бечевки куски, две вручил солдату и наказал накрепко примотать концы плаща к палкам, пока со своей стороны занялся тем же самым. Проверил собственные узлы, удовлетворенно хмыкнув, цыкнул языком на сехуновы, перевязал наново, вежливо не обращая внимания на смущенный румянец имперца, обсыпавший его бледные щеки. Зелень неопытная, даже с бечевкой толком не справился, а поперся в сердце Темнолесья за лекарем. Не зная наверняка, есть он там или нет. Дурачок. Храбрый, конечно, однако и дурости не занимать. Лекарь выпрямился, кинул обеспокоенный взгляд на неподвижного Чонина, подошел ближе, поведя в сторону пылающим огнем плечом. Чужие слипшиеся ресницы тревожно трепетали, а из приоткрытого рта со свистом вырывалось прерывистое дыхание. Кровотечение остановилось, но Кёнсу совсем не его опасался. Яд чернолесской волчицы, смешавшийся с кровью, мог вызвать серьезные осложнения. Друга Сехуна требовалось срочно спасать, иначе… О неблагополучном исходе не дало поразмыслить плечо, обжегшее разъедающей болью, на мгновение напрочь парализовавшей руку. О каком другом исходе, кроме очевидного спасения, может идти речь, если этот солдат, судя по всему, его… Знахарь тряхнул головой, отмахиваясь от жужжащих мухами мыслей. Двинул рукой еще пару раз, разминая, покуда осторожно осматривал юношу, прикидывая, как аккуратно переместить его на носилки. Подметил распластавшуюся под ним бирюзовую накидку, извалявшуюся в грязи и пропитанную кровью, шагнул к камню вплотную и подозвал мнущегося в нерешительности Сехуна. — Подтяни его плащ чуть на себя, чтоб держать удобней было. Теперь поднимай. Тихонько, рану не потревожь. С трудом опустив раненого вниз, на носилки, бережно уложив и прикрыв куском ткани истерзанный бок, знахарь задрожал и вскинул взгляд, услышав его тихий стон. Сердце пропустило удар, рука полыхнула пламенем и едва не выскочила из сустава, стремясь утешить и приласкать. Забрать всю боль. Знахарь, твердо наказав самому себе не забываться, ухватился за палки спереди. Сехун, поняв задачу, поднял носилки позади, не отрывая взгляда от неподвижного товарища. Хмурился, кусал губы до крови и сглатывал, борясь с чувствами. Знахарь пока не представлял, как его успокоить, поэтому шел молча, считая шаги и следя, чтобы Сехун внимательно обходил торчащие из земли корни. Все с Чонином будет хорошо, от укусов волчицы, коль вовремя оказать помощь, никто не умирал. Тем не менее, этот случай стал особенным и сердце впервые лихорадило так сильно. Взмокшими руками перехватив палки, загнав очередную занозу в голую ладонь и не поморщившись, знахарь не сразу расслышал робкий вопрос позади. — Чего? — Говорю, все, что в городе про тебя толкуют — правда? — дребезжащим голосом любопытствует Сехун. — Смотря, от кого и что ты слышал. На метле я вокруг города не летаю, на шабашах с чертями оргии не устраиваю, кровь с девственниц не сцеживаю. Квалификация не та. — Так ты и впрямь чародей? — Есть немного. — Да чтоб меня чернолесская муха в зад ужалила! — испуганно и восхищенно воскликнул солдат, на что знахарь хихикнул. — Осторожно, они на такое щедрое приглашение быстро откликаются. Зад-то у тебя внушительный, откормленный, есть куда приземлиться. — Вот только манера речи у тебя какая-то чудная, закрученная. Имперцы так не изъясняются, — отмечает Сехун, тщательно прикрыв спину и то, что пониже, своим бирюзовым плащом. — И это верно. Не имперец я. Мимо проходил, решил в Темнолесье задержаться ненадолго. — Зато успел сказками и брехней обрасти, как яблоня плодами. — Стоило одной старушке помочь со скрючившейся спиной, потом детишек фокусом обыкновенным повеселить — и понеслась молва. Скоро снова уходить придется, ни к чему мне эта известность. Одни беды от нее. — Давно скитаешься? — Давненько, — сухо отвечает знахарь и подмечает, что Сехун не продолжает тему его непостоянного жилья. Понимает, что чародеям везде нынче туго живется, а в зажравшейся богатой Империи — тем паче. Предыдущие страшные войны истинное волшебство уничтожили практически под корень. Остатки первозданной силы тайком хоронились в нелюдимых местах наподобие Чернолесья, постепенно возрождаясь и отгоняя от себя глупцов жуткими легендами, запутанными тропинками, опасным недружелюбием, витавшим меж грозных крон. Ходили слухи, что за морем, в Сумеречном Краю, магия так же сильна, как и прежде, но никто не отважится отправить туда экспедицию. Даже задавака-император, у которого денег и отчаянных храбрецов куры не клюют. Страшно. Море Бурь страшит само по себе, необъятное и беспокойное, а уж неизведанный Сумеречный Край за горизонтом тем более. Не зря его картографы черным цветом штрихуют, еще и в сноске указывают, мол, «место, Богу не угодное, заселено дикарями грязными и тварями клыкастыми». Был как-то один лихой чудак, лет десять назад на собственные средства корабль построил, команду собрал и отправился в путь. И не вернулся больше. Слопало его Море Бурь. А может, и нет, и живет он счастливо в Краю, однако неизвестно никому об этом. Оттого волшебство предпочитали искать здесь, в родных краях, чуть ли не охоту объявляя за малейшими его крохами. Иметь при себе всамделишного чародея стало главной целью толстосумов, надеющихся с его помощью жизнь продлить до бесконечности, либо богатство приумножить стократ. Народ поговаривал, что и извращенцы готовы были выложить горы золота за обладание волшебником. Мол, склонить такого, заставить подчиниться, брать раз за разом, несмотря на древнюю силу, текущую по венам, доставляло им невыразимое удовольствие. О человечности никто и не вспоминал. Мерзкое желание ослепляло, лишало разума и превращало в беспощадную пародию на человека. О солдатских рейдах по далеким поселкам, отобранных у семей детях и искалеченных судьбах предпочитали умалчивать с легкой руки императора, попустительствовавшего этому. Он тоже жаждал коснуться волшебства, о котором заманчиво писалось в старых книжках. Оттого распоряжались чародеями по-всякому. Кто сдавал солдатам, пытаясь выслужиться и получить немного золотишка да медаль за верность Империи. Кто помогал прятаться и скрываться, так как все вокруг знали, что житье при богачах не сахар. Нынешнее волшебство не умело даровать бессмертие, с богатством помогало неохотно, и несчастные чародеи вынуждены либо тратить всю жизнь на поиски рецепта вечной молодости, либо прислуживать хозяину, навек получив клеймо бесполезного слуги. Знахарю не повезло. Имперский рейд на север, привлекший его соседей перезвоном монет, окончился для него и его матери скверно. Тогда тоже был апрель, холодный и промозглый. Мать выпихнула его из дома в одной рубахе, сонного и растерянного, приказала бежать как можно дальше. Не оглядываясь. С тех пор он так и поступал. Уходил отовсюду без оглядки. — А зовут тебя как? — очередной сехунов вопрос разгоняет тучами сгустившиеся мысли. — Я ведь представился, и Чонина назвал, а с кем имею честь тащить его по лесу — до сих пор гадаю. Знахарь пожевал язык, скосил взглядом назад, спиной ощущая чужое нетерпение. Пораскинул мозгами — в конце концов, справиться с ними двумя проще пареной репы, вдруг выяснится, что они пришли в Темнолесье с дурными намерениями. Один без чувств и беззащитней цыпленка, второй вряд ли сумеет выхватить меч быстрее, чем знахарь перережет ему горло. Лес поможет избавиться от следов, а уже завтра ноги его в имперских землях не будет. Пойдет на юг, ближе к Разлому, где людей совсем мало. А те, что есть, молчаливым путником интересоваться не начнут. По Разлому без острой нужды не кочуют. Противно ноющее плечо на его мрачные размышления упрямо дернулось, запульсировало. Знахарь и сам понимал, что этого Чонина не сумеет хладнокровно прикончить, как бы ни старался. А если сделает это — то тут же вздернется вслед за ним. Он до сих пор не доверял ощущениям, однако душа отыскала разгадку ловчее заплутавшего разума. Неужели древние легенды оказались правдой, и они вдвоем?.. — Кёнсу. Так меня зовут, — выдавил из себя знахарь, не оборачиваясь. — Кёнсу, значит. Хорошее имя. Северное, — судя по интонации, Сехун улыбался. — Кёнсу… — слабо простонал Чонин и знахарь едва не грохнулся на землю, оступившись от неожиданности. Сердце металось в груди насмерть перепуганной ланью, палки из вспотевших рук так и норовили выскользнуть, а предательские мурашки остро вгрызлись в загривок. Плечо выкручивало так сильно, что Кёнсу не успевал смаргивать слезы, как под веками скапливались новые. Он совершенно не понимал, что творилось с его телом, чего оно хотело и из-за чего убивалось. Все прочитанные за жизнь книжки, отдельные отрывки из алхимических трактатов проносились перед глазами хаотичными предложениями, однако ясного ответа нигде не было. Лишь в старом сборнике северных сказок, что нараспев пересказывала мать Кёнсу перед сном, отыскалось необходимое, прозвучавшее в голове мелодичными колокольчиками. Метка, обозначающая сплетенные накрепко родственные души. Предназначение. — То, что он сейчас имя твое повторил — хороший признак? Он в сознании? — наседает Сехун с расспросами, а Кёнсу пытается сделать хотя бы один вдох. — Полагаю, все с ним нормально будет, — говорит знахарь, сглатывая горькую слюну и невольно прислушиваясь к неровному дыханию раненого юноши. Плечо утихомиривалось, когда он обращал на Чонина внимание, да и сам солдат переставал кряхтеть, хрипы сменялись спокойным сопением. И взбудораженная душа радовала знахаря мирным штилем, а на языке вертелось одно чужое имя. — Как вы вообще на волчицу наткнулись-то? — спрашивает Кёнсу, перешагивая через ветку и останавливаясь, ожидая, пока ее же переступит Сехун. — Да это Чонин виноват, — хрипло ворчит тот, с охотой поддерживая разговор. — Он зверушек страсть как любит. В казарме всех подкармливает: птиц, собак, кошек там облезлых подбирает и лечит. Нас в отпуск отправили на три недели, мы в столицу направлялись, заночевали в городе, а на утро Чонин захотел по кромке Темнолесья прогуляться. Он с Западного Предела родом, на востоке не был никогда, а про волшебный лес наслышан. В общем, идем мы вдоль деревьев, слышим какую-то возню, потом тявканье. У Чонина глаза загорелись, рванул прямо в кусты, балда. Через минуту возвращается, тащит на руках вроде щенка. Я присмотрелся — волчонок! Только крикнул, чтобы Чонин не дурил и вернул обратно его, откуда взял, как из тех же кустов волчица выскочила. Морда страшная, черная, глаза кровью налились, сама к земле прижалась — готовится прыгать. Я моргнуть не успел, а Чонин уже упал с разодранным боком, а зверя с детенышем и след простыл, — солдат сглотнул комок в горле и продолжил. — Я вспомнил, как вчера в трактире, где мы ночевали, какой-то мужик хвастался, что у них в Темнолесье самый настоящий чародей живет, и решил — попробую его найти. Испугался за Чонина, что навсегда помрет. Мы с ним давно дружим, он мне вроде брата и… — Сехун неловко всхлипнул и затих, периодически шмыгая носом. Кёнсу тоже голоса не подавал, жадно вслушивался в сехунов рассказ. И отчего-то так сильно захотелось дать этому Чонину крепкого подзатыльника, как проснется. За дурость несусветную. А потом убедиться, что с ним точно все будет хорошо. Люди, любящие животных, редко бывали мерзкими говнюками. А значит, этот глупый солдат вполне достоин того, чтобы знахарь его добротно подлатал и вернул Сехуну в целости и сохранности. Вскоре стволы деревьев услужливо расступились в стороны, показался просвет, и они вышли на небольшую лужайку, благоухающую пряными цветами. Чуть поодаль на ковре из травы примостился крохотный домик, больше смахивающий на чью-то позабытую сторожку. Заброшенный и кое-где проеденный насекомыми, увитый по бокам пушистым плющом. Где-то совсем рядом беззаботно журчал ручеек, сверху тонко щебетала неведомая птица и громоподобно жужжали мошки. Кёнсу, не замедляясь, толкнул рукой дверь, предупредил Сехуна о порожке и опустил носилки рядышком с кроватью. Выяснилось — внутри сторожка раза в два просторней, чем казалась снаружи. Помимо кровати у противоположной стороны ютился деревянный стол, полка, уставленная разными склянками, маленькая печка белела из задней стены. Уложив Чонина на кровать, Сехун и Кёнсу перевели дух, вдоволь напились воды из бочки у выхода и принялись раненого раздевать. Прилипший к телу кожаный доспех довелось изрезать и выбросить, наверняка безумно дорогие штаны тоже пришли в негодность, оттого вместе с измазанным плащом беспощадно отправились в мусор. Кёнсу с любопытством, игнорируя жар, вспыхнувший на щеках, осмотрел Чонина, отметив длинные ноги, свисающие пятками с края кровати. Скользнул взглядом по смуглой коже живота, крепким мышцам на груди и несомненно сильным рукам. На плече пунцовела неразборчивая надпись, и знахарь поспешил прикрыть ее сушеным листком березы, пока Сехун не заметил. Иначе вопросов не оберешься. Лицо Чонина уже не было серовато-зеленым, а больше отдавало болезненной бледностью. Лоб покрыла испарина, капельки пота собрались над верхней губой и на взмокших висках, а крылья носа едва уловимо трепетали. Набрав в деревянную миску чистой воды и вручив Сехуну тряпку, Кёнсу принялся смывать с неподвижного солдата грязь и запекшуюся кровь, старательно унимая дрожь в руках. Его собственное плечо колотилось, дребезжало и кололо изнутри, под кожей, пока наконец не затихло, когда Кёнсу коснулся ладонью чонинового предплечья. Прикосновение обжигало, ресницы Чонина дрогнули, однако он не пришел в себя, а только выдохнул и шевельнул рукой, будто пытался за кого-то ухватиться. Сехун радостно улыбнулся и с силой сжал пальцы товарища. Глаза у него были на мокром месте. — А теперь возвращайся обратно в город, — полоща и выжимая тряпку, строго постановил знахарь, чем немало Сехуна удивил. — Чего это? Я здесь буду дожидаться, когда он очнется. Магия же твоя быстренько его на ноги поставит, так ведь? — солдат щелкнул пальцами, пробуя изобразить, с какой именно скоростью Кёнсу вылечит его друга. — И где вы такие наивные беретесь-то? — недовольно бурчит знахарь. — Прежней магии совсем не осталось, а та, что имеется, требует сил и времени. А для этого мне нужно сосредоточиться и не отвлекаться на заботу еще и о тебе. К тому же, два голодных рта я не потяну. На фокусах для детишек деньгами шибко не разживешься. — У меня есть золото! — заявил Сехун, тряхнув поясным кошельком, откуда раздался перезвон монет. — Вот и прекрасно. Ступай обратно и не беспокойся. Через девять дней я выведу твоего друга к кромке леса около старого тракта, прямо на выходе из города. Тогда и сочтемся. — Но… — солдат неуверенно глянул на Чонина, потом осмотрел знахаря и тяжело вздохнул. — Я бы мог помочь. — Ты поможешь, если не будешь мешаться, — мягко произнес Кёнсу. — Обещаю тебе, починю его так, что станет лучше прежнего. Сехун некоторое время помялся на пороге, сомневаясь, а после согласился, поняв — иного выхода нет. Либо довериться Кёнсу, либо снова тащить Чонина по лесу, ища другого лекаря. И на этот раз друг бесполезные поиски точно не переживет. Знахарь собрал солдату на обратный путь небольшую сумку с провизией, набрал во флягу воды и приказал ни за что не сходить с широкой тропы. Послушается — быстренько выйдет к развилке. Нет — навсегда заплутает среди одинаковых деревьев. Сехуна насквозь пробрало дрожью и он поклялся с тропы не сворачивать. И с волчатами не играться. Дождавшись, пока высокая фигура солдата, обтянутая бирюзовой накидкой, скроется вдалеке за стволами, Кёнсу прикрыл дверь дома и прислонился к ней спиной, с испугом и беспокойством уставившись на раненого юношу, неподвижно лежащего на кровати. Облизал пересохшие губы, шагнул раз, затем еще, медленно отодрал от чужого плеча березовый лист и всмотрелся в буквы общего языка, складывающиеся в слово. Точнее, в имя. В его имя. Тоскливо хохотнув, Кёнсу сдернул с себя рубашку и всмотрелся в собственную бледную кожу, молясь, чтобы туда его просто-напросто кто-то укусил. Но нет, размашистыми буквами выведенное «Чонин» прямо заявляло, что последующие девять дней простыми явно не будут. Порывшись на полке со склянками, знахарь выудил настойку озерцового корня, поморщился из-за едкого запаха, смочил ею чистый кусок ткани и нанес по краям раны, негромко бормоча заживляющий заговор. Затем повторил нехитрое действо еще раз, обложил поверх смесью окуньей травы, тщательно обвязал платком. Смочил настойкой и метку, отчего-то снова начавшую кровоточить. Кроваво-красный «Кёнсу» на смуглом плече нервировал и выбивал из колеи, потому знахарь поспешил и ее спрятать под повязкой, чтоб глаза не мозолила. Уселся на стул напротив, оперся локтем на столешницу и принялся безмолвно наблюдать, как вздымается и опадает чонинова грудь. Слушал его мерное дыхание, невольно ласкал пальцами плечо, где «Чонин» уже не выпекал пламенем, но согревал шершавые кончики. Родственные души? Этого только не хватало.

~oOo~

Кёнсу дернулся и чуть не свалился со стула, на каком задремал, услышав чей-то мучительный вскрик. Осоловело хлопал ресницами, вглядываясь из сонного тумана в чудаковато искривленные сумерками тени, рассмотрел корчившегося на кровати человека и мгновенно подскочил к нему, прикладывая ладонь к мокрому лбу. Лицо Чонина перекосилось от боли, он прокусил губу и возил руками по постели, что-то невнятно бормоча. Настойка корня действовала, выводила отраву из организма, очищая кровь, пока яд темнолесской волчицы упирался, не желал покидать молодое тело, оттого и мучил его до последнего. Окунья трава холодила, притупляла ощущения, однако Чонин должен был в эту ночь и сам постараться. Знахарь в полной мере ощущал его мучения, но не смел отнять руку ото лба, дабы передохнуть. Напротив, он опустился на колени рядом с кроватью, придвинулся ближе и начал шептать Чонину на ухо старую северную легенду о мальчике, победившем злого черного колдуна. Легенда журчала вперемешку с волшебным заговором от дурных сновидений, Кёнсу поглаживал гладкую кожу чонинового лба, опускался пальцами на колючие щеки и водил вдоль морщины на переносице, сдвинувшей густые брови в кривую линию. Второй рукой с силой сжимал его ладонь, чувствуя ответное пожатие. Слабое, но обнадеживающее. В эту ночь Кёнсу глаз более не смыкал. Сидел подле Чонина, нашептывал что-то утешительное, завороженно рассматривая красивые черты чужого лица в эфирном лунном свете, делавшем Чонина неземным существом. Хотя из них двоих именно Кёнсу был не совсем человеком. До чего же странно — они не знакомы, даже слова друг другу не успели сказать, а внутри у Кёнсу все переворачивалось от одного только взгляда на этого солдата. Пресловутая связь сказывается? Неужто из-за нее он пойдет против принципа ни за что не связываться с имперцами? Однажды, давно еще, знахарь по наивности повелся на сладкие речи, уговоры и обещания, за что горько поплатился, едва не угодив в лапы к мерзкому старику, собиравшемуся сделать из Кёнсу своего личного чародея-наложника. Старик успел во всех красках поведать, что он сделает с Кёнсу, с его телом, какими сережками украсит его кожу и что именно запихнет в задницу. Он бы разливался соловьем долго и нудно, пока его не прервал хлесткий удар по причинному месту. А затем еще один, уже в живот. Кёнсу улепетывал из города в чем мать родила и поклялся, что никогда больше не свяжется с имперцами. Да и людей в целом намеревался избегать, отлично зная, чего стоит их дружба и якобы любовь на самом деле. Дружбу, если подвернется случай, легко перепродать, любовь выменять на золото, при этом особых мук совести не испытывая. С чародеями так можно, они ведь не люди. Просто оболочки для исчезающей силы. Знакомых у Кёнсу по пальцам одной руки пересчитать, друзей и того меньше, и никого из них он не подпускал столь близко, как глупого Чонина, попавшегося на зуб волчице из-за собственной недалекости. Смех, да и только. Кёнсу не успел заметить, когда Чонин пришел в себя. Плечо дернулось, он вскинул голову и встретился взглядом с мутноватыми темными глазами, пристально всматривающимися в его лицо. Кёнсу замер от неожиданности, совершенно не подготовившись к тому, что с Чонином прямо сейчас придется говорить. Было бы намного проще, проваляйся он все девять дней без сознания, а на десятый полностью здоровым вернулся бы к Сехуну. Имперец моргнул, настороженно глядя на знахаря, быстро опустил глаза вниз, подметив их переплетенные пальцы. Так, что не отодрать. Сосредоточенные смуглые черты разгладились, он разлепил пересохшие губы и выдал вдруг робкое: — Кёнсу? Того напрочь парализовало, горло свело предательской судорогой, оставляя вопрос Чонина без ответа. А солдату, кажется, ничего и не требовалось подтверждать. Он кивнул сам себе, погладил большим пальцем ладонь знахаря и твердо заявил: — Ты — мой, Кёнсу. После смежил веки, мгновенно провалившись в сон, стиснув руку Кёнсу в железных тисках обжигающе горячей лапищи. Нутро знахаря тщедушно трепетало, надпись на плече легонько колола кожу, будто по-своему соглашаясь с собственническим заявлением Чонина. Сердце охотно вторило метке, утверждая, мол, да, Кёнсу только Чонина и ничей больше. Разум же отчаянно бил тревогу, судорожно отпихивал от себя какое-то там мнение какой-то там души и внушал Кёнсу, что ничего хорошего из этого не выйдет. Родственная душа, глупости! Бабушкины сказки да дедушкины байки для детишек, но уж никак не для взрослого Кёнсу, досыта повидавшего, как в их мире, играючи, все добро выворачивается наизнанку, демонстрируя гнилые внутренности. Плевать на метку, плевать на предназначение, плевать на имперца, посапывающего в кровати! Вылечит его, спровадит из дому и махнет к Разлому. Как привык, не оглядываясь. С трудом отцепив от покрасневшей ладони чониновы пальцы, Кёнсу схватил с полки склянку с ласточкиной мазью, на цыпочках прокрался к двери и вышел из дому, тщательно прикрыв ее за собой. Спустился к шуршащему ручью, вдыхая носом влажный воздух. Сладковатый, щекочущий ноздри из-за буйного цветения рассветного корня. Знахарь присел на корточки, скрутил со склянки крышку, зачерпнул пахнущей мятой мази, смочил руку в холодной воде и смазал злосчастное плечо с именем, заговаривая. Тело дрожало из-за ночной прохлады, подбирающейся к нежной коже под просторной рубахой, тем не менее, Кёнсу усердно втирал ласточкину мазь до тех пор, пока плечо не забелело под лунным светом. Первозданно чистое, без всяких меток. Без намека на дурацкое предназначение. Морок продержится аккурат девять дней, имперца Кёнсу поставит на ноги, возвратит Сехуну и исчезнет. Коль уж Кёнсу это не нужно, то Чонин, думается, и подавно не пожелал бы связаться судьбой с предначертанным ему изгоем, с чародеем, не имевшим за душой абсолютно ничего окромя крох волшебной силы и умения выживать. Иному его никто не учил. Любить предназначенного тем более.

~oOo~

Окончательно имперец пришел в себя ближе к обеду. Солнце с любопытством забралось теплыми лучами в дом сквозь маленькое квадратное оконце, размечая деревянный пол продольными линиями. Кёнсу, беспокойно промаявшись до утра, успел побывать на маленьком рынке близ тракта, закупив немного овощей и зелени. Не устоял и взял одну ярко-красную конфету-петушка, какой с удовольствием хрустел на обратном пути. Мама в детстве таких вкусных петушков сама делала, пускай и ворчала, что от сладостей у Кёнсу все зубы почернеют. Конфета благополучно вывалилась изо рта шокированного Кёнсу, стоило приблизиться к дому. Он с изумлением уставился на имперца, торчащего на улице, хотя ему полагалось преспокойно нежиться в постели, что знахарь благородно ему пожертвовал. Чонин натянул на себя рубаху Кёнсу, явно стеснявшую его в плечах, умудрился чудом надеть его же штаны, и стоял спиной к дому, меланхолично глазея на весело журчащий внизу ручей. Кёнсу поборол желание незаметно подкрасться ближе, испугать его, тем самым научив, что в Темнолесье надобно держать ушки на макушке. Плечо идее рьяно воспротивилось, потому знахарь просто шагнул ближе и недовольно рявкнул: — Совсем дурак? Имперец аж подпрыгнул от неожиданности, зашипел и поспешно оглянулся назад, заметив маленькую худую фигурку, взиравшую на него выразительными темными глазами. Выглядевшую явно раздраженной чьим-то вопиющим непослушанием. — Я проснулся сам, рядом никого не было, вот и пришлось выйти, — оправдывается солдат, растерявшись из-за буравящего взгляда напротив. — Ясненько. Рану штопать тоже сам будешь или подсобить? — язвительно цедит Кёнсу. На льняной рубашке вдруг проступают бурые точки, Чонин пугается и умоляюще смотрит на знахаря, сейчас больше смахивая на беззащитного щенка, нежели на грозного имперского вояку. Кёнсу тяжело втягивает носом воздух, помогает юноше улечься обратно в кровать, промывает рану настойкой, выкладывает по краям окуньей травой и согревает ладонями, неразборчиво что-то шепча. — С-спасибо, — сдавленно пробормотал имперец и зажмурился, прячась от чужого неодобрения. Знахарь сердито фыркнул на пристыженного Чонина, отошел к столу и наскоро разобрал продукты, принесенные с рынка. Вышел на улицу, отточенным движением развел огонь в потушенном вчера кострище, навесил над ним видавший виды глиняный котелок с водой. Пока Кёнсу громыхал посудой на полках, резал овощи, кромсал куски сушеной курицы, рвал травы и следил за кипящим над огнем варевом, он Чонину и слова не сказал. Имперец тоже отмалчивался, натянув колючее покрывало до подбородка, и притворялся спящим, пускай украдкой и следил за Кёнсу одним глазом. То ли боялся его, то ли справедливо полагал — за своеволие разговаривать с ним никто не станет. Полагал правильно, но Кёнсу хранил молчание по другой причине. Плечо нещадно выжигало буквы под ласточкиной мазью, сопротивлялось решению знахаря и требовало подойти к Чонину, признаться во всем и приласкать его, как и полагается предназначенной паре. Из-за этого желания, выкручивавшего низ живота, он трусливо сбегал к костру, варил суп и приводил в порядок чувства, не меньшим огнищем полыхающие в груди. Из котелка соблазнительно пахло душистыми травами и мясом, поэтому имперец голодно повел носом, когда Кёнсу вернулся в дом, осторожно разливая приготовленную еду в две деревянные плошки. Достал из закромов хрустящие имперские галеты, одну натер для Чонина чесноком с солью, ему же отсыпал большую часть курицы и овощей. Подошел к кровати, покосился на подобравшегося солдата, поставил тарелку на стул рядом с ним, сунул туда же ложку и плеснул полную чашку сладкой настойки из лесных ягод. Крови-то Чонин потерял много, необходимо было восполнять и обычными средствами, не только его чародейскими заговорами. — Студи сперва, потом ешь. А то с тебя станется кипяток в рот пихнуть, — любезно уточнил Кёнсу из угла, усевшись со своей порцией поодаль от Чонина. Он не хотел, чтобы солдат заметил, как его колотило и как ходили ходуном руки. Чонин вспыхнул от возмущения, как маков цвет, но промолчал и принюхался к плошке. — Не отрава, не бойся. Да и для чего мне травить того, кого пообещал поставить на ноги? — вновь вставил свое веское словцо Кёнсу, самую малость обиженный чужим недоверием. — Я не боюсь. Просто… мы до сих пор не знакомы, а я не могу пользоваться чей-то добротой, не зная даже имени. В принципе, приблизительно на это Кёнсу и рассчитывал, когда тайком прятал при помощи волшебства метку на плече. Ночью Чонин был явно не в себе и наверняка позабыл, как постановил, что Кёнсу отныне принадлежит ему. — У меня нет имени, — правдоподобно врет он, не обращая внимания на осуждающе стукнувшее в груди сердце. — И не было никогда. Я просто странствующий знахарь. — Чародей? — Угу. — Мне, наверное, крупно повезло, — вообще не удивившись признанию Кёнсу, Чонин слабо улыбается и трясет челкой. — Последнее, что помню — огромные перепуганные глаза Сехуна и жгучую боль в боку, будто меня надвое перекусили. — Так и было почти. Зубищи у темнолесской волчицы знатные. — Да я уж понял, — солдат хохотнул и Кёнсу не удержался, вернул ему скупую улыбку. — Мое имя ты уже знаешь? — Чонин, — кивает знахарь и ежится, чувствуя, как скоро отзывается на него чертово плечо. — А Сехун где? — Дожидается в городе. Через несколько дней я тебя выведу к тракту, когда подлечу. Чонину эти ответы показались достаточно убедительными, чтобы отпустить восвояси настороженность, приподняться на постели удобней и схватить ложку, блестящими глазами смотря на благоухающий суп. Он сцапал галету, откусил внушительный кусок, проглотил и произнес вдруг: — Не подумай чего, но… Зачем тебе со мной возиться? Чародеи обыкновенно простых людей сторонятся, да? Император дает три мешка золота за одного волшебника… — Кёнсу молча уставился на него, угрожающе прищурившись и сведя губы в сердитую линию, на что Чонин, округлив глаза, заметался по постели. — Нет, я не в том смысле! Мне золото вообще не сдалось, чтобы ради него человека продавать! Честно! Я не такой! Просто хочу знать, для чего ты собою рискуешь. Он окончательно стушевался и замолчал, обескураженно потирая затылок и ожидая, вероятно, головомойки, проклятий и молнии, что прямо сию секунду поджарит чей-то беспардонный зад. — Понятно, — знахарь опустил ложку в суп и немного погонял ею куски разварившегося картофеля по кругу. — Я посчитал — молодому имперцу помереть от укуса волчицы в лесу глупо и неправильно. Лучше выздоровей и найди себе смерть поприличней. — Хорошо, — добродушно засмеялся Чонин, чем никак не облегчил Кёнсу долю игнорирования предназначения. — Спасибо тебе. — Пока не за что. Ешь и набирайся сил, — выдавил Кёнсу, в то время как сердце стуком крошило ребра и билось в горле. — Помни: сперва студи, потом жуй. — Никогда не видел таких ехидных чародеев! — Ты и обыкновенных-то не видал особо. — И то правда. — Еще ты чуть не отдал Богу душу из-за маленького волчонка, — услужливо напоминает Кёнсу и хмыкает, наблюдая, как физиономия Чонина заливается краской и как пылают его алые уши. А позже спящего Чонина колотит и знобит, несмотря на то, что ночь далеко не самая студеная из апрельских. У него синие губы, дрожащая челюсть и в покрывало он закутался, будто гусеница в кокон, но все равно никак не согревался. Кёнсу, привычно прикорнувший в три погибели на стуле, ясно понимал, что чернолесская отрава вновь продемонстрировала хищный оскал, напоследок решив имперца измордовать если не лихорадкой, так кусающим холодом. Кёнсу шепчет заговоры, как заведенный, мечется по дому, прикладывает к ране изумрудную мазь и держит Чонина за руку, растирая околевшие пальцы. На свой страх и риск колдует крохотный огонек, согревающий воздух, хотя знает, что тот за ночь высосет из него силы. Затем, плюнув на все, Кёнсу забирается под одеяло, оплетает стучащего зубами Чонина тесными объятиями и прижимает к себе, уткнувшись носом в его макушку. Тот цепляется за него даже в беспокойном сне, намертво окольцовывает руками спину, запутывает их ноги и неосознанно касается губами чужой ключицы. Скрытая метка на плече пышет жаром, пульсирует, будто говоря «давно нужно было это сделать, бестолочь». Кёнсу от своих планов не отказывается, однако небольшую слабость позволяет, зарываясь лицом в чониновы волосы. Чонин вскоре дрожать перестает.

~oOo~

Кёнсу проснулся ни свет ни заря из-за оглушительного птичьего щебета и отдаленного фырканья какого-то лесного зверя. По Темнолесью бродят все, кому не лень, потому как истинное волшебство притягивает не только чародеев, но и всякое зверье, чувствительное к колдовству. Кёнсу еще минуту лежал, не двигаясь, пробуждался и моргал, сгоняя остатки сна, пока не обнаружил, что прижат спиной к чьей-то груди. А чужие руки по-хозяйски устроились на его талии, пробравшись под рубашку и напрямую касаясь покрывшегося гусиной кожей мягкого живота. И, самое интересное, Кёнсу этой наглости совершенно не противился. Будто так и надо. Будто это не он прошедшие годы людей сторонился, постель никогда ни с кем не делил, а последние искренние объятия принадлежали его матери. Родные объятия, пахнущие топленым сахаром и лимоном. Эти же объятия пахли душистой окуньей травой, щекочущей ноздри лечебной настойкой, ягодами и потом. И в них разнеженный после сна Кёнсу ощущал себя в безопасности, откуда-то точно зная — этот человек ему вреда не причинит. Не сумеет, ведь у них одно предназначение на двоих и смежная судьба, отныне вынуждающая находиться рядом. Что бы ни случилось. Прояснившийся разум знахаря считал иначе. И Кёнсу с его доводами вновь согласился, пускай неведомое чувство в груди бурчало, недовольное хозяйской строптивостью. Якобы никуда он от предназначения не скроется, глупыш, коль умудрился его встретить в Темнолесье, за сотни миль от родных краев. Кёнсу осторожно выбирается из кольца объятий, невольно задержав дыхание, легонько касаясь смуглых узловатых пальцев. Усаживается на кровати, трясет головой, взъерошивает волосы и оглядывается назад. Утреннее солнце поблескивает золотистыми ниточками, прыгая по растрепанным, каштановым чониновым прядям. Цвет лица имперца вполне здоровый, отличающийся от бледно-синего ночного, скулы порозовели, как и пухлые губы. Кёнсу неосознанно задержался взглядом на них, выразительно очерченных и гладких, каким, к тому же, придавала контраст синева пробивающейся над верхней губой щетины. Предательские мурашки пробежались по предплечьям вверх, когда во сне Чонин сморщил нос и что-то промямлил, облизнувшись. Затем уткнулся лбом в подушку и затих. Повязка, скрывающая его метку, отклеилась, и знахарь отчетливо видел острые линии «Кёнсу», затянувшиеся корочкой. Слово больше не кровоточило, однако Кёнсу все равно поспешил аккуратно закрыть ее, усмиряя дрожь в пальцах. Схватив с полки зеленую склянку, на цыпочках прокрался к выходу, выскочил из дома и перевел дух. Почему-то пребывая с Чонином так близко, совершать привычные вещи спокойно не получалось. Кёнсу спустился к ручью, умылся и наскоро ополоснулся, покуда дыхание в зобу напрочь спирало из-за бодрящей прохлады воды. Смазав палец в зеленоватой смеси, повозил во рту по деснам, ощущая, как до онемения холодит верхнюю. Мазь собственного изобретения придавала дыханию мятной свежести, но Кёнсу редко ей пользовался. Чаще всего перед рынком или ярмаркой. Или же сейчас, пока Чонин находился рядом. Выглядеть неряхой в его глазах отчего-то совсем не хотелось. Нашел перед кем хвост распускать, сварливо напоминал разум. Этот балбес едва не скопытился из-за волчонка, а он тут ради него намывается. Глупости. Кёнсу в принципе рядом с Чонином время от времени считал себя до странного глупым. Казалось — предназначение обводило его вокруг пальца, а знахарь и ухом не вел, искренне полагая, что имеет в запасе достаточно сил и упрямства, чтобы ему противостоять. А еще Кёнсу предполагал, что будет чувствовать себя разбитым, всю ночь чаруя магический огонек, гревший комнату, однако ожидания не оправдались. Даже голова не болела, несмотря на то, что он каждый день тратил немало сил. На заговоры Чонина, на поддержание морока на плече, на огонек и на небольшую маскировку, отводившую от их домика любых чужаков ложными тропами. Кёнсу как раз стряпал нехитрый завтрак, когда Чонин проснулся. Вода в котелке весело забурлила, галеты, смазанные маслом и брусничным вареньем, лежали в сторонке, а Кёнсу разливал кипяток по чашкам, заваривая липовый чай. Он тщательно вытаскивал нитки из сушеного куска курятины, услышав за спиной: — Доброе утро. — Доброе, — буркнул Кёнсу, не соизволив обернуться. Ему было неловко смотреть на Чонина после ночных объятий, несмотря на то, что у знахаря выхода другого не нашлось. Обнимал он имперца исключительно в лечебных целях, не более. Но шея все равно краснела, кончики ушей полыхали, и Кёнсу отчаянно уповал, чтобы Чонин отнесся к этому спокойно, не придавая дополнительных значений, коих и быть не могло. Солдат, жуя сладкую лепешку, прихлебывая ароматный чай, выглядел на удивление бодрым, чему Кёнсу радовался, украдкой посматривал на него. Если аппетит проснулся, значит, идет на поправку. Чонин, за обе щеки уплетая третью галету, всем своим цветущим видом эту истину подтверждал. Знахарю же кусок в горло не лез, оттого он лениво потягивал из чашки кипяток, соврав Чонину, что успел поесть раньше. Чонин озабоченно рассматривал его, сидя напротив, однако сомнения предпочитал держать при себе. Может, оттого что ощущал себя здесь на птичьих правах. Может, догадывался — своевольный знахарь его не послушает. — Хочу помыться, — уверенно произнес имперец, помогая Кёнсу прибраться после завтрака. — Хорошо. На дворе есть большая бочка, сейчас наберу туда воды… — Сам наберу. Я и так тебя стесняю, занимаю много места, в основном сплю и ем тобой приготовленное. — Знаешь, тем, у кого кусок бока на одном честном слове болтался, так и полагается. — Все равно, — упрямо поджав губы, возразил Чонин. — Позволь мне сделать что-нибудь. — Ладно, — Кёнсу отвел взгляд в сторону, в то время как чонинов уткнулся в него, прямой и непонятный. — Если голова закружится — сразу бросай и зови меня. Рана затягивается, но лишний раз перетруждаться не стоит. Принесешь воды — скажешь, я подогрею немного. Холодрыга нынче, даже ручей не прогрелся совсем. Чонин послушно покивал, сунул деревянный таз под мышку и спустился по склону, пока Кёнсу вытащил к погасшему кострищу маленькую ступу, настоявшийся реагент и высохший рассветный корень, намереваясь приготовить специальную смесь для Чонина. Корень, правильно используемый, имел отличные живительные свойства, с его помощью имперец восстановится в два счета. А еще с этого места удобней прислушиваться к чониновому купанию. Приключиться с ним может всякое, стоит только отвернуться, оттого знахарь предусмотрительно хотел перестраховаться. Солдат скоро натаскал воды ровно по пояс, чтобы не задевать повязку, Кёнсу ее подогрел, вручил кусок ромашкового мыла, а также вынес из дома крохотное зеркальце и свою шаветку, так как Чонин под шумок возжелал побриться. Кёнсу уселся прямо на землю, ссыпал траву в ступу, плеснул крепко пахнущего реагента и начал усердно толочь, пытаясь сосредоточится на этом вместо всплесков за спиной и чужого довольного кряхтения. Метка на плече, кажется, смирилась с ослиным упрямством знахаря, но и о себе позабыть не позволяла, неприятно пощипывая. Будто удовлетворенная тем, что Чонин рядом, однако полагавшая, что Кёнсу мог бы и присоединиться к нему, если бы не притворялся безымянным недотрогой. И если бы наконец-то принял предназначение. Обоюдное молчание продлилось недолго. — У тебя действительно никогда не было имени? — задумчиво тянет Чонин, а рука Кёнсу на секунду замирает над ступой. — Ведь у всех же оно есть, хоть какое-нибудь. — Может, оно и имелось прежде, я уже не помню. Я долго скитаюсь и постоянно представляюсь ненастоящими, что подлинное напрочь стерлось. — Давно так живешь? — Десять лет. — Сколько тебе? — Двадцать, кажется. В каждой стране летоисчисление свое, запутанней соседнего. — Ты совсем молодой! — изумляется Чонин и невольно всплескивает ладонями, хлопая по воде в бочке. — Я тебя старше на два года, выходит. — Но из нас двоих именно ты полез к волчонку в Темнолесье, если что. — Вот ведь язва! Кёнсу пожимает плечами, но улыбается уголками губ. С Чонином легко разговаривать, язык развязывается непроизвольно, что это даже пугает. Однако знахарь столь давно не рассказывал о себе правду, прикрываясь перед другими кучерявыми выдумками, что удовлетворить любопытство имперца ему только в удовольствие. — Ты говоришь с акцентом. Слишком закручено для имперца. Ты родом с северных земель? — уточняет имперец, и уже настал черед Кёнсу изумляться. — Что, удивлен моими познаниями? — интонация Чонина так и сочится самодовольством. — Значит, маменька не зря настояла на моем обучении в академии. Ты северянин? — Да. — На севере Империю ненавидят, насколько мне известно. Как же ты оказался в Темнолесье? — К нам в деревню десять лет назад нагрянул имперский рейд, чародеев искали. — Ох, — выдыхает Чонин, и в его голосе слышится неподдельное сожаление. — А твои родичи как же? — Не знаю. С тех пор я на север не возвращался, — Кёнсу сглатывает застрявший пробкой в горле комок, толчет корень до мельчайшего порошка, неосознанно вернувшись памятью на десять лет назад. Мрачные куцые тучи, заволокшие небо, издевательски яркие бирюзовые накидки имперских солдат, визгливый лай собак и огромные, на пол лица, испуганные глаза матери, выталкивающей его из задней двери дома. Жуткий треск грома, фиолетовый росчерк молнии, расколовший серое небо пополам и неизвестность, скрытая за столбами сосен. Кёнсу тогда стер ноги в кровь и долго сидел на поваленном пне, хныча от бессилия, пока не вспомнил, что он чародей. И мать учила его пользоваться головой, а не ныть, как девчонка. — Я в детстве дружил с чародеем, — говорит вдруг Чонин, вырывая Кёнсу из воспоминаний. — Я — младший из детей в нашей семье, и создавал больше всего неприятностей. Мой отец занимает высокую должность при дворе, старшие братья по его стопам пошли, а я вечно где-то слонялся, чумазый и дикий. Маменькины няньки со мной не ладили, поэтому я долгое время жил в Западном Пределе, у бабушки. Она имперцев не переваривает, отца моего называет напыщенным индюком, а моих братьев даже на порог не пускает. Зато из меня, говорила, выйдет толк. Она же и познакомила меня с Исином. Одних лет со мной, он умел заставлять предметы летать, а еще превращал камешки в конфеты. Бабушка была одной из тех, кто берег его тайну как зеницу ока. И меня обещала до крови выпороть, коль расскажу хоть кому-нибудь о его даре. Исин был хорошим. Добрее его я людей не встречал. Ну, разве что только тебя, — смущенно замялся солдат, прочистив горло, пока у жадно слушавшего Кёнсу щеки пылали румянцем. — И он столько всякого знал! Книжек перечитал гору, ему разрешалось взрослые в библиотеке брать. — Что с ним стало? — спрашивает Кёнсу, уловив в чужом голосе нотки грусти. — Кто-то все-таки прознал о его волшебстве, рейд заявился в Предел, но Исин ушел раньше. Попрощался со мной и ушел. Больше я его не видел. Надеюсь, он в добром здравии, и живет без страха. — А сам ты с радостью отправился прислуживать императору, который и вынуждает чародеев бояться, — не удержался от колкости Кёнсу, с замершим сердцем вслушиваясь в чониново сопение за спиной. — Волшебников я не преследую. И в армию пошел не без причины. Лишь так можно избавиться от маменькиного надзора и отцовских нравоучений ради того, кого я должен обязательно отыскать. — Исина? — Нет. До ушей Кёнсу донесся громкий всплеск, означавший — Чонин закончил мыться. Выждав еще некоторое время, знахарь неуверенно повернул голову и увидел, что солдат, полуодетый, стоит к нему боком. Он снял с плеча повязку и теперь бережно оглаживал кончиками пальцев метку. Кёнсу пробрало крупной дрожью от макушки до пят. — Знаешь о предназначении? — не глядя задает вопрос Чонин, и знахарь теряется в поисках верного ответа. И старается не выказать своего волнения ни голосом, ни видом. — О древней сказке про родственные души? Кое-что слышал. — Это не сказка. Оно существует на самом деле. Исин, увидев имя на моем плече, сразу сказал, что мне чертовски повезло. Где-то в мире есть человек, предназначенный мне. Только мне и никому больше. Ждущий меня. Сказал, что магия предназначения — единственная сохранившаяся в истинном виде, и ею ни в коем случае нельзя пренебрегать. — А вдруг тот человек уже умер? Или еще не родился? — Нет, — Чонин отчаянно затряс головой, ероша мокрые пряди. — Метка с каждым годом увеличивается и становится ярче. Значит, я совсем близко. В эти дни она и кровоточить начала, я уж было подумал, что… — он скользнул по Кёнсу внимательным взглядом и отвернулся, кусая губы. — А если он тебя не примет? — Примет. Судьбой нам предначертано найтись и быть вместе, — горячо возражает Чонин. — А вдруг предназначение само убежит от тебя? — сердце барабаном колотится в груди, но Кёнсу не может не узнать. — Я снова найду его. И стану искать раз за разом. Незаметно буду рядом, зная, что с моим предназначением все в порядке. Этого тоже вполне достаточно, — твердо стоит на своем солдат и смотрит пристально прямо в глаза Кёнсу, который не в силах отвести взгляд, завороженный бушующими в темной глубине чувствами. — Нужно постараться, чтобы до той поры тебя не скушала какая-нибудь зубастая зверушка, — неловко посмеивается Кёнсу, сглаживая воцарившееся напряжение, на что Чонин только фыркает, пряча улыбку. — Кёнсу, — проговаривает он нежно, будто самое дорогое для него в этом мире заключено в пяти буквах. — Я обязательно отыщу Кёнсу. Знахарь невольно ежится, метка на плече полыхает жаром, внутренности завязываются в ноющий узел, а сознание вовремя напоминает, что ему просто нужно привычно бежать без оглядки. За Чонином кто-нибудь присмотрит, он не одинок, и в конце концов забудет о глупой блажи, женится и доживет до глубокой старости. Кёнсу всегда один, и в прошлом, и ныне, и в будущем. И он уверен — даже предназначение не захочет жить вот так, не оглядываясь.

~oOo~

На протяжении следующих пяти дней они о метках и судьбе больше разговоров не вели, зато беседовали обо всем на свете. Чонин, где-то наивный и по-детски непосредственный, с каждым разом удивлял Кёнсу железными убеждениями и точкой зрения, которую перебороть было чертовски сложно. Он не выносил напыщенного императора, не испытывал уважения к собственному отцу и братьям, мать свою считал живым воплощением истерии и мигрени, и любил исключительно бабушку, до сих пор здравствующую и живущую в столице Предела. Когда Кёнсу задал вопрос касаемо его семьи и пренебрежения к ней самого Чонина, солдат достаточно резко высказался, заявив, что кровное родство далеко не залог душевной близости. У него с тем же Сехуном намного больше общего, чем у него и далекой от всего мирского матери. — Раньше я часто думал, что подкидыш, — смеялся Чонин как-то вечером четвертого дня. — У меня даже кожа темнее, чем у всех остальных в нашем доме. Я цеплялся к слугам и спрашивал, не подбросил ли меня кто-нибудь на порог богатой семьи, а мои настоящие родители — пираты или пилигримы, отправившиеся в Сумеречный Край. У моих братьев бледные тонкие лица, болезненность и хандра по любому поводу, а меня маменькины вопли находили на крыше беседки, на старой яблоне или где-то еще, где сыну имперского посла быть не полагалось. — Так тебя правда подкинули? — хихикал Кёнсу, а Чонин, отвлекшийся на чужую улыбку, кивал, а после отчаянно мотал головой. — Нет! Бабушка показала мне портрет ее покойного мужа, моего деда. Вылитый я! — Ты расстроился? — Еще как! Я-то успел вообразить, что совсем скоро мои настоящие родители причалят на корабле к порту столицы, заберут меня со скучной академической лекции и мы отправимся прямиком за Море Бурь, крутить хвосты морским чудовищам. Чонин очень много рассказывал о себе, но и о Кёнсу пытался выведать хотя бы крохи сведений. Знахарь говорил неохотно, скупо делясь небольшими историями из прошлого, самое неприятное и страшное оставляя в тайне. Солдат догадывался о непростой чародейской жизни, однако не встречал подлинной жестокости. А Кёнсу отчего-то не желал омрачать его чистую, завораживающе широкую улыбку мечтателя жестокой реальностью, в какой знахарю приходилось убегать, прятаться и быть всегда настороже. Чтобы не допустить кошмара, случавшегося с чародеями вроде него. Имперец никак не мог смириться с тем, что у знахаря якобы не было имени, потому он все силы тратил на то, чтобы его каким-то образом отыскать. Или напомнить о нем, оттого Чонин каждый вечер перед сном вслух перечислял известные ему северные имена и расстроенно сопел, слыша в ответ категоричное «нет, не оно». Кёнсу не хотел его огорчать, однако и личность свою раскрывать не спешил. Он от принятого в первый день решения не отказывался, метка на его плече также присмирела, поняв — упрямство хозяина ничем не перебороть. Кёнсу считал, что им с Чонином не по пути, что предназначение ошиблось на этот раз. И что он бы никогда не разрешил себе взять Чонина в дорогу. Пускай живет в лучшем мире, более светлом и чистом, чем тот, какой периодически лицезрел Кёнсу. И помнит чародеев благодаря камешкам, превращенным в сласти, и язвительным знахарям, повстречавшимся в загадочном Темнолесье. Иногда Чонин задерживал на нем непонятный взгляд, подолгу молчал, кусал губы и решался что-то сказать, но в итоге говорил явно не то, о чем собирался изначально. Взглядов таких на седьмой день стало куда больше, Кёнсу чувствовал себя неуверенно, пока нутро кувыркалось от щекочущего предчувствия. Единственное, что радовало — чонинова рана заживала быстро и уверенно, оттого момент их расставания близился неумолимо. С одной стороны Кёнсу ждал его с нетерпением; с каждым днем присутствие Чонина рядом заставляло знахаря привыкать к нему и проникаться, а это страшило его намного больше всех имперских рейдов вместе взятых. С другой же — он слишком прикипел к их беседам, перепалкам и шуточкам и не представлял, как всего моментально лишится, коль осуществит задуманное. Если рванет к Разлому, оставив Чонина с Сехуном позади. А еще долгие взгляды солдата вынуждали Кёнсу думать о всяческих непотребствах, а такого прежде никогда не случалось. Знахарь полагал, что ему чуждо это, а уж после случая с богатым имперцем в прошлом, который собирался вынудить Кёнсу лечь с ним в постель, любые мысли об этом вызывали отвращение. Но не в случае с Чонином. Один подобный взгляд пробирал дрожью все тело, внизу живота скапливалось незнакомое теплое чувство, а кончики пальцев покалывало от непривычного, но жгучего желания коснуться. Кёнсу не сомневался, что и здесь от встревания вездесущего предназначения не обошлось, однако если знахарь со всеми прочими его беспардонными вмешательствами справлялся, то здесь ему требовалась помощь. Он ни разу не сталкивался с чем-то похожим и ощущал себя загнанным зайчонком, беспомощно замершим перед большим опасным волком. А быть беззащитным и уязвимым Кёнсу не привык. Оттого ежедневные заговоры и обрабатывание затягивающегося укуса вместо обычной необходимости превращались для Кёнсу в подлинную пытку. Потому что хотелось провести ладонями дальше, выше, по крепкой груди либо по плечам, огладить сильную шею и коснуться красивого лица. Кёнсу с нетерпением ждал девятого дня, дабы навсегда попрощаться с наваждением и вернуть себе трезвость рассудка.

~oOo~

Знахарь сидел на улице, штопая рубашку, когда рядом с ним примостился воодушевленный Чонин. Он сжимал в руках кривую палку, перед этим с загадочным лицом выпросив у Кёнсу крепкую шелковую нитку и ножик. Конечно, Кёнсу был заинтригован, но виду не подавал, якобы занятый исключительно шитьем. Чонин принялся обтесывать палку по краям, скребя по ней ножиком и сомкнув губы в линию от усердия. Вскоре, заострив один из концов, Чонин проделал в нем дырку, сунул туда нитку, несколько раз обмотал по кругу, проверил узел на плотность и привязал к свободному концу нитки крючок. Затем повернулся к Кёнсу с сияющим выражением лица. — Ты говорил, здесь есть озеро, верно? — Да, в двух минутах ходьбы. — Хочу порыбачить. Через два дня я вернусь к Сехуну и собираюсь тебя кое-чем отблагодарить за твою доброту. — Ладно, — заинтригованный Кёнсу не противился идее прогуляться к озеру, отчего имперец просиял еще ярче. Он взял с собой шитье, ведерко для рыбы, флягу с водой, пару яичных лепешек с куском сушеного мяса и заставил Чонина надеть шляпу, ведь солнце сегодня пекло нещадно, а его здоровье было еще не таким крепким, как хотелось бы. Чонин, вероятно, имел внушительный рыбачий опыт, так как он использовал совершенно непонятную для Кёнсу наживку, побродив вокруг озера и покопавшись в земле. Затем уселся на берегу с удочкой, прежде тщательно обсмотрев кромку. И уже через несколько минут вытащил из воды первую рыбешку, оказавшуюся весьма крупного вида серебристкой. А тех поймать не так-то просто даже бывалым рыбакам. Улов отправился в ведро, а Чонин закинул удочку обратно в озерную гладь, совсем не пытаясь похвалиться перед Кёнсу своим успехом. Будто это являлось само собой разумеющимся. И если поначалу знахарь еще штопал рубашку, то спустя время принялся наблюдать за Чонином. За его серьезным лицом, вспотевшим из-за духоты и безветрия, за сильными руками, стискивающими удочку, за сосредоточенно поджатыми губами. Кёнсу списывал все на кошмарную духоту, но ему вдруг захотелось признаться Чонину. Открыть метку, попросить остаться рядом и показать, каково это — быть с кем-то рядом. Любить кого-то. Ощущать, что в целом мире есть хотя бы один человек, не желавший с помощью чародея нажиться либо использовать в дурных целях. Но он продолжал сидеть молча, притворяясь задремавшим, а Чонин мастерски обыгрывал серебристок в их же озере. Имперец поймал целых восемь рыб и на обратном пути к дому сообщил, что частенько рыбачил с Исином, живя в столице Предела. При этом бабушка отказывалась помогать готовить, заставляя Чонина самого возиться с уловом. Тогда-то он и придумал особый рецепт, рыбешка выходила необычайно вкусной и бабушку было за уши от нее не оттащить. Как и Исина, а лично ему никогда ничего не доставалось, обиженно канючил Чонин, на что знахарь только посмеивался. Вскоре Кёнсу в этом убедился воочию. Чонин ловко очистил рыбу от чешуи, так же лихо ее разделав и вытащив все кости. Спустился к ручью, нарвал какой-то травы, влил немного воды в котелок, нарезал зелень, добавил соль, закинул кусочки рыбы и внимательно следил за ее приготовлением, периодически ее переворачивая, всыпая травки и принюхиваясь к ароматам, исходившим из котелка. Живот проголодавшегося Кёнсу выводил унылые рулады под аккомпанемент бурлящего чонинового варева, а солдат снисходительно улыбался, уговаривая знахаря чуточку потерпеть. Рыба и впрямь вышла до такой степени вкусной, что Кёнсу незаметно для себя проглотил первую порцию, а довольный своей работой Чонин накладывал ему еще несколько ароматных кусочков. Солдат поведал о первых попытках приготовить что-то толковое из улова, как напрочь сжег первую серебристку, зашвырнув просто в огонь, но съел ее все равно, пока Исин потешался над упрямым неумехой. За приятными разговорами никто из них не заметил, как на лужайку бархатную вуаль накинули теплые сумерки. Чонин в темноте и в пляшущих отсветах костра выглядел завораживающе прекрасным и невероятно близким, оттого Кёнсу напрочь позабыл отвести взгляд, когда столкнулся с чужими темными глазами. Они некоторое время смотрели друг на друга, затем Чонин нарушил сгустившуюся тишину решительным: — Прошу меня простить. — За что? И тогда Чонин без дальнейших объяснения подскочил к опешившему знахарю, сдернул рубашку сперва с одного плеча, после, выдохнув, стянул ткань и со второго, пристально всматриваясь в белоснежную кожу. Кёнсу не успел возмутиться, рассердиться или смутиться от неожиданности. Только глотнул горчившего костром воздуха ртом, выпучив глаза, пока Чонин нехотя вернул рубашку обратно на его плечи, разочарованно поджав губы. Между бровей легла глубокая морщина, он сделал шумный вдох и поднялся с земли, захватив котелок и тарелки. — Прости еще раз. Я приберусь здесь. И, сгорбившись, спрятался за стеной дома, начав полоскать котел в бочке. Кёнсу, улегшись на полу в углу домика, замотался в покрывало и не услышал, когда вернулся Чонин. Нутро трепетало, а трепыхавшееся сердце, разрывающее грудь на куски, заглушало прочие звуки. Плечи горели огнем от невесомых прикосновений, метка, скрытая ласточкиной мазью, едва заметно покалывала, не причиняя мучений хозяину. Будто понимала — ему и без того приходится несладко. Предназначение окончательно прижало его к стенке.

~oOo~

— Я принес все, что ты просил, — бодро объявляет гость, ряженный в потертую кожаную куртку и видавшие виды штаны. Его густые рыжие волосы растрепались и выгорели на прижарившем Темнолесье последние несколько дней солнце, а маленькие хитрые глаза с любопытством смотрели по сторонам, с особой тщательностью разглядывая замершего на пороге дома Чонина. Рыжий беззаботно машет ему рукой и широко улыбается, ловя ответный взмах. Затем смотрит на Кёнсу, увлеченно роющегося в принесенном им мешке, одобрительно мыча. — Думаю, с размерами я не ошибся. Штаны могут быть чуточку коротковаты. Ты не упоминал, что он долговязый. — И эти сгодятся. Ему-то всего лишь до города добраться в них надобно, потом поменяет на имперскую форму. — Ладных нынче в солдаты принимают, — гость присвистнул и расплылся в многозначительной ухмылке. — Мне обычно такие страхолюдины попадались, что аж оторопь брала. А тут такой сладенький молодчик… — Бэкхён, — строго одернул его Кёнсу и быстро скосил взглядом на Чонина, который, кажется, не слышал, о чем они говорили. — Молчу-молчу, — бэкхёнова физиономия моментально мрачнеет. — В городе прошел слушок, что со дня на день рейд нагрянет. Говорят, это из-за того, что в Темнолесье чародей объявился. Кёнсу вздрогнул и поднял взгляд на тревожно замершего Бэкхёна. Сглотнул, перестал перебирать вещи в мешке и потер взмокшими пальцами затылок. — С ними идет Ифань, — понизив голос до хриплого шепота, продолжил гость. — Так что твои прячущиеся чары тут не помогут. Этому ублюдку только в радость ловить чародеев для императора. Чтобы очередной блестящей медалькой похвастаться. Ходячая коровья лепешка, — Бэкхён презрительно сплюнул на землю и скривился. — Ты помнишь о завтрашнем дне? — интересуется Кёнсу, понижая голос до шепота. — Да, все сделаю в лучшем виде, не беспокойся. — Монета при тебе? — Конечно, — Бэкхён улыбается и хлопает ладонью по нагрудному карману. — Всегда рядышком с сердцем. Иначе тебя во всем свете не отыскать, верно? Кёнсу приподнимает уголки губ, тепло жмет бэкхёнову руку, чувствуя ответное крепкое рукопожатие. — Еще свидимся. — Непременно! — Бэкхён на прощание машет Чонину и шустро скрывается за деревьями, пока Кёнсу с мешком наперевес бредет к домику. С Чонином с утра они и парой слов не обмолвились, ощущая взаимную неловкость из-за вчерашней вспышки имперца. Кёнсу ясно понимал, что тот хотел отыскать на его плече и отчего так горячо допытывался чужого имени. У Чонина не было уверенности в собственных догадках, а Кёнсу никак не поддавался ни на его пронзительные взгляды, ни на расспросы. Даже кожа его оказалась чистой, без меток, из-за чего в глубине чониновых глаз Кёнсу ясно видел обидное разочарование. И пока сердце рвалось поведать все без утайки, раскрыться перед предназначением и прекратить мучить его, одновременно изводя себя, знахарь упорствовал. Тем более, по словам его давнего знакомого, Бэкхёна, в город шел рейд во главе с Ифанем, а от этого ожидать хорошего не приходилось. Ифань и сам обладал волшебной силой, был завербован в армию юнцом и с тех пор считал своим святым долгом отыскать и изловить чародеев. Богобоязненный фанатик, убежденный в своей правоте — что может быть опаснее? Для Кёнсу настала пора покончить со всем этим. В Темнолесье он засиделся, да и Чонина необходимо вернуть Сехуну, как и было ранее оговорено. Метка поболит и перестанет, зато он будет знать — его предназначение в целости и сохранности, бесконечно далекое от всех мытарств. От этой мысли на душе становилось теплее и Кёнсу ощущал, что мыслит в верном направлении. Они не разговаривали до самого конца дня, однако жаркое взаимное напряжение, накопившееся между ними, ощущалось кожей. Последний их вечер оказался чересчур парким и Кёнсу, сдавленно пробормотав, что пойдет к озеру искупаться, шустро смылся из домика. Там было нечем дышать. А еще Чонин пялился на него почти не переставая, чего-то выжидал. Он без конца поглаживал свою метку кончиками пальцев — у Кёнсу от подобного зрелища воздух застревал в горле и беспокойные мысли путались узлами. Озерная гладь мирно поблескивала в лунном свете, а знахарь тем временем поспешно избавлялся от одежды, второй кожей приклеившейся к взмокшему телу. Раздевшись догола, он прыгнул в прохладную воду, вынырнул и хватанул ртом воздух, чувствуя, как с жаром душного домика из головы напрочь исчезают запутанные мысли. Все стало таким простым и понятным, что Кёнсу сам удивился, отчего так долго не мог разобраться, ведь решение лежало на поверхности. На одном предназначении в их мире не выплывешь. Чонин со временем поймет эту нехитрую истину и смирится. Кёнсу же достаточно того, что он сам уберег предназначение от разочарований и бед. Не в этом ли заключается задача родственной души? Кёнсу проплыл от одного края озера до противоположного, замер близ берега, покачиваясь и наблюдая, как колышется на маленьких волнах лунная дорожка. А затем услышал громкий всплеск. И уже приблизительно представлял, кто это мог быть. Чонин приближался к нему медленно, с упорством хищного зверя, учуявшего беззащитную добычу. Радужку глаз полностью затопило мерцающим черным, его волосы растрепались, а пухлые губы сжались, чтобы через секунду категорично произнести: — Не знаю почему, но я чувствую, что это ты. Он огладил рукой имя на плече, не сводя пристального взгляда с Кёнсу. Тот выдохнул, метка под ласточкиной мазью забилась и полыхнула огнем, пока Кёнсу дрожащими губами снимал морок и смывал с белоснежной кожи остатки мази. Он очень хотел бы, чтобы Чонин сейчас остался в домике. Чтобы не приходил сюда, не говорил о предназначении так уверенно и не ставил Кёнсу в безвыходное положение. Ведь у прояснившихся мыслей знахаря была и другая сторона, преспокойно признавшая, что наверняка близость с предназначением — лучшее, что может произойти в его жизни. Даже простые объятия или, чем черт не шутит, поцелуй. И без обоюдных меток очаровательный и веселый Чонин стал бы незабываемым воспоминанием. Первым, из-за какого сердце Кёнсу лихорадило и рвало из груди. Первым, кто заставил Кёнсу вспомнить — он тоже живой человек, ищущий тепла и ласки. Жаждущий ее получить во что бы то ни стало, несмотря на принятые решения. Чонин замечает открывшуюся розоватую метку, судорожно выдыхает и подплывает ближе, убеждаясь, что там написано именно его имя. Касается кончиками пальцев кожи, выводит первую букву и шепчет: — Я думал, что с ума схожу. — Чонин… — Скажи еще раз. — Чонин. — Кёнсу. Знахарь поднимает на него глаза, нескончаемо длинное мгновение всматривается в его лицо и подается ближе, Чонин же кладет ладони на его щеки, оглаживая. Сдавленно выдыхает, наклоняется и целует, не дав второму опомниться, собраться с мыслями. Кёнсу замирает, поцелуй для него зверь такой же невиданный, как и острое желание другого человека, оттого он стоит истуканом, пока Чонин губами ласкает его рот, водит влажным языком, мягко засасывает и беззвучно настаивает пойти навстречу. Кёнсу уступает, а Чонин тянет его ближе к берегу. Пока под ногами не мешается мягкий песок, а вода не плещется у щиколоток. Все тело обдает непривычными ощущениями, будто щекочущим ветерком проходится от загривка до ягодиц. Кожа горит, метка на плече и вовсе растекается растопленным серебром, а тепло от нее разливается по шее, позвонкам и вниз, скапливаясь жаром внизу живота. Кёнсу теряется мгновенно, чувствуя чужой язык, робко касающийся его собственного. Руки Чонина поглаживают его щеки, ласкают покрывшуюся колючими мурашками шею и обводят плечи, притягивая ближе, заставляя буквально влипнуть в тело напротив. Полностью ощутить его горячую наготу, напряжение и возбуждение, мимолетно тронувшее обнаженное бедро. Кёнсу вздрагивает и пробует отстраниться, перепуганный суматошным ворохом необычных ощущений и тем, чего никогда не испытывал. Чонин уйти от прикосновений не дает, опускает одну руку на талию и крепко впивается огрубевшими пальцами в бок, второй рукой продолжая оглаживать шею. Поцелуй заканчиваться не собирается, Чонин увлечен чужими губами так сильно и так неистово, тогда как Кёнсу только и успевает, что смущенно отвечать под его напором, не подозревая, что быстро втянется и отыщет в этих бесстыдных ласках бесконечное удовольствие. Чужие губы мягкие и упругие, в точности такие, какими представлялись, и Кёнсу уверен — даже без предназначения целоваться с Чонином доставило бы ему невыразимое наслаждение. Он, сперва не решаясь притронуться к Чонину, кладет ладони на его широкие плечи, ведет вниз по влажной коже, нежно прикасается к шершавой метке и слышит чужой протяжный стон, трепетом отдающийся в его груди. Уставшее от всех беспокойств сердце знахаря абсолютно перестает биться, когда Чонин, прекратив терзать его губы, касается поцелуем изгиба шеи, прокладывая дорожку к метке. Задыхающемуся Кёнсу кажется, будто Чонин не целует вовсе — обжигает. И озеро, в каком они находились, и долгожданная вечерняя прохлада никак не остужали их разгоряченное возбуждение. Чонинова ладонь, целомудренно лежавшая на талии Кёнсу, поднимается выше, ведет вдоль позвонков, очерчивает крылья лопаток и ложится на загривок, прижимая знахаря еще ближе, не допуская и малейшего расстояния. После скользит по руке, предплечью, стискивает худой бок, щекочет ребра, с трепетом гладит плоский живот и поднимается к груди, издевательски медленно обводя соски, не прикасаясь к ним самим. Кёнсу глотает воздух и сипит, совершенно не осознавая, что именно нужно испытывать сейчас. Он растерян, взбудоражен, не уверен ни в чем, кроме чониновых рук, ревностно обвивающих его тело. А еще Кёнсу никогда не догадывался, что один человек может чувствовать так много всего. Чертово предназначение раскрылось во всей своей красе и снисходительно насмехалось над знахарем, трепыхавшимся в его непреодолимых силках. Чонин нежно помечал поцелуями его шею, лизал мочку уха, выцеловывал подбородок, прислушиваясь к чужому напрочь сбившемуся дыханию и колотившемуся в груди сердцу. На мгновение оторвавшись от кожи Кёнсу, Чонин заглянул в его широко распахнутые глаза, улыбаясь мечтательно и счастливо. Кёнсу почудилось, что за это краткое мгновение он умер и родился заново. — Не могу поверить, что нашел тебя, Кёнсу. Тот, проглотив комок в горле, предпочел не отвечать, а вновь соединить их губы во влажном поцелуе, с силой схватившись за его плечи. Чонин яростно отвечал, опустив обе руки на поясницу знахаря, а затем и ниже, с уверенностью и грубостью схватившись за ягодицы. Кёнсу сдавленно выдохнул в поцелуй, а чониновы пальцы то собственнически мяли упругие округлости, то совсем невесомо прикасались к нежной коже, извиняясь за несдержанность. Кёнсу тонул, несмотря на то, что явственно ощущал под босыми ногами песок, а озерная вода не доходила ему и до пояса. Падал, будто в глубокую яму, из последних сил цепляясь за Чонина, который и тянул его на самое дно. Своими губами, ладонями, прикосновениями. Ягодицы полыхали из-за резких касаний, пока Чонин не сделал то, от чего Кёнсу окончательно потерял голову — обхватил рукой его давно изнывающий от болезненного возбуждения член и провел пару раз вверх-вниз, тем самым заставив Кёнсу бесстыдно стонать. Он даже прикусил зубами ребро своей ладони, чтобы не захлебнуться громким вскриком. В голове было совершенно пусто, дрожащее напряженное тело всем существом льнуло к грубоватым чониновым пальцам, медленно поглаживающим член, а вторые водили по ложбинке меж поджавшихся ягодиц. Чонин поймал руку Кёнсу и опустил к своему паху, соединил два их члена вместе при помощи чужих пальцев, накрыл поверх широкой ладонью и принялся ожесточенно подталкивать Кёнсу к краю, за коим начиналось подлинное безумие. Ноги едва-едва держали содрогающееся от острых импульсов удовольствия тело, Чонин рычал ему на ухо и покусывал кожу шеи, сбивчиво сопя и шепча что-то неразборчивое. Кёнсу и не пытался прислушиваться, ведь сердце колотилось в горле, пульсировало в висках, а все ощущения сосредоточились исключительно на соединении их рук. Он пришел в себя спустя некоторое время, обнаружив, что они до сих пор стоят в озере, обнявшись. Руки Чонина бережно оглаживают его спину, а сам Кёнсу уткнулся носом в его мокрую шею, пахнущую соленой водой, потом и рассветной травой. Дыхание медленно восстанавливалось, пока горячие губы Чонина прижимались к макушке знахаря. Прочистив горло, тот смущенно пробормотал: — Прости, что вот так набросился. Я… Это выше моих сил — сдерживаться рядом с тобой. Кёнсу молчит, вдыхая терпкий чужой запах, утихомиривая сердце и понимая, что еще нескоро сможет об этом позабыть. А, с другой стороны, он вполне заслужил хотя бы одно чудесное воспоминание из всей той череды, иногда не дающей спать по ночам. Чонин не отпускает Кёнсу от себя ни на шаг. Помогает одеться, оплетает талию рукой, когда они медленно бредут назад к домику, разгоряченные и уставшие. Ноги знахаря почти не держат, отказываясь подчиняться, и Чонин укладывает его в кровать, ложась рядом и бережно стискивая худенький стан в объятиях. Так и засыпает, со светлой улыбкой на лице, пока Кёнсу жадно и со стиснувшей сердце тоской разглядывает его, дожидаясь ровного глубокого дыхания. Выбирается из кольца рук, пытаясь не потревожить, натягивает на непослушное тело походную одежду, хватает старую сумку и подходит к Чонину, оставляя на его губах легкий поцелуй. И улыбается, видя как тот морщится и даже во сне тянется за чужими губами. Кёнсу все еще кажется, что он поступает правильно, убегая от рейда и собственных чувств по молчащему Темнолесью. Беспокойное ощущение в груди возражает, что как бы далеко знахарь не возжелал убежать, предназначение его настигнет. Так или иначе.

~oOo~

Кёнсу никогда не был в Западном Пределе, несмотря на то, что эта бескрайняя земля, состоящая сплошь из пустынь, степей и плодородных оазисов куда более благосклонна к чародеям, нежели любая другая. У жителей Предела своя система ценностей, и имперское приравнивание человеческой жизни к мешку золота им чуждо до отвращения. Кёнсу, сняв с лица шарф и глубоко втянув носом горячий сухой воздух, пахнущий фруктами, решительно вошел в столицу, только начавшуюся шумно копошиться и просыпаться. Будто из-под земли вырастали торговые лавки, увешанные причудливыми побрякушками, ароматной выпечкой и красочными блестящими тканями, слава о красоте которых доходила даже до мрачного, бесцветного севера. Знахарь купил сладкую лепешку, таявшую на языке вкусом сливы и яблока, и прохаживался вдоль торговых рядов, во все глаза рассматривая блестящее и трещащее многообразие. Предел завораживал яркостью слепящих красок. А еще Чонин родом именно отсюда, и сердце Кёнсу тянулось на запад с завидной решимостью, отметая слабое сопротивление разума. Прошел месяц после того, как он оставил свое спящее предназначение в домике в глубине Темнолесья, однако воспоминания о нем не поблекли. Напротив, именно здесь, в столице Предела, Кёнсу чудилось, будто вот-вот Чонин появится рядом, обнимет за талию, шепнет что-то на ухо и поведет по местам, сохранившим отпечатки его беззаботного детства. Чонин был истинным олицетворением Предела, теперь Кёнсу это понял со всей ясностью, сглатывая горький комок в горле и призывая сердце перестать тоскливо сжиматься. Он был таким же ярким, как шелковые ткани пестрых торговых лавок. Таким же горячим, как сухой ветер пустыни за стенами города. Таким же свободным, как парящие высоко над крышами воздушные змеи. И таким же мечтательным, как свора детишек на главной площади, завороженно слушая сказочные байки слепого старика-музыканта. Ему, хмурому и суровому северянину-чародею, совсем не место рядом с ним. Пшеничная лепешка закончилась прямиком под стенами чудаковатого храма с позолоченными воротами, и Кёнсу, околдованный тонким перезвоном колокольчиков, доносящихся оттуда, тайком облизал липкие от фруктового сока пальцы. Затем скинул с головы намотанный шарф, взъерошил волосы и подставил лицо ветру, прикрыв глаза и наслаждаясь прохладой, щекочущей кожу. Он не заметил, когда к нему кто-то подошел со спины, обнял за пояс и притянул к крепкой груди. Кёнсу испуганно дернулся, а знакомый голос обдал жаром ухо, проговаривая: — Попался. Чонин улыбался тепло и ярко, именно так, как Кёнсу запомнил. Так, как грезил увидеть вновь, целый месяц сопротивляясь желанию вернуться и рыть носом землю до тех пор, пока не отыщет имперца, ноющей занозой засевшего в сердце. Знахарь делает два шага назад, и имперец его не удерживает, пускай не сводит с него пристального взора, говорящего, что никуда Кёнсу от него не денется. — Откуда ты?.. — Бэкхён и его волшебная монета. Ты попросил его вывести меня обратно к тракту, а он на прощание отдал мне ее, сказав: «Найди его и держи крепко». Знаешь, он тоже верит в предназначение. Я так долго ждал, пока на ее ребре появится хоть слово, и, увидев надпись «Предел», тут же рванул сюда. — А служба? — Не думаю, что в полку будут по мне сильно горевать. Имперцы жителей Предела не любят. Чересчур себе на уме. — А Сехун как же? — Не пропадет. Мы с ним обязательно встретимся, — Чонин делает робкий шаг вперед и протягивает руку, но Кёнсу уворачивается, отступая. — Зачем? — Предназначение нужно хватать и не отпускать, даже если оно брыкается. — Тебе не нужен такой предназначенный. — Я сам решу, кто мне нужен, — строго отбивается Чонин и хмурит брови. — Мне не нужен… — дрогнувшим голосом выдавливает Кёнсу и вскидывает взгляд, почему-то боясь, что Чонин тут же исчезнет. — Ну уж прости великодушно, но тебе придется со мной смириться. Я никуда не денусь, — обиженно проговаривает бывший имперец. — А еще моей бабуле уже не терпится тебя увидеть, Кёнсу. Неужто она зря пекла абрикосовый пирог? Губы Кёнсу подрагивают, он моргает пару раз, точно проверяя, не мираж ли Чонин и не напекло ли ему солнце Предела голову, что он видит того, кого не должен встречать ни за что. Чонин не исчезает. Напротив, он раскрывает руки, приглашая в объятия, и Кёнсу, не раздумывая, ныряет в них, прижимаясь к его груди и силой хватаясь за его спину. — Я же сказал, что обязательно найду тебя, Кёнсу. Везде, где бы ты ни был, — чонинов шепот прокатывается мурашками по позвонкам до копчика, Кёнсу сильнее вжимается лицом в льняную ткань чужой рубашки и осознает, как же сильно он тосковал, ведь сердце скачет бешеным галопом, а метка на плече успокаивающе дрожит, утешая глупого знахаря, вздумавшего бегать от предназначения. Чониновы объятия обещают покой и заботу, и Кёнсу кажется, что настала пора хотя бы раз в жизни не сбегать перепуганным зайцем, а оглянуться. Довериться истинному волшебству предназначения и отведать абрикосового пирога. И будь что будет.