Шестнадцать Дозволенных Ересей

«Намире, чьи деяния вечны».

      Только исключительный случай может привлечь Намиру, ибо всё сущее отбрасывает её тень. Даэдра Духа — хозяйка той самой тёмной стороны, что есть в каждом; это Зов Пустоты — спонтанная мысль об убийстве, саморазрушение и тёмное любопытство; это уродство души или облика, всё то, о чём человеку неприятно и думать. Её утешения ищут нищие и гули — и боятся те, кто возомнил себя царём горы: кто за респектабельностью скрывает гниль. Однако владычица немногословна и предпочитает уединение, даже её План закрыт от смертных. К просьбам и мольбам она глуха, но если ответит — взять слова обратно не выйдет.       В приличном обществе о ней не принято даже вспоминать, потому-то многие о Намире забыли, а остальные — просто отмахиваются. Впрочем, тени всегда были ей домом, а излишнее внимание только вредило. Последователей её не считают опасными, разве что достойными жалости или пули, но в правиле всегда находятся исключения.       Сложно назвать Намиру, матерь жуков и личинок, источником вдохновения, для того есть иные Принцы — Шеогорат, Вермина или же Боэтия. Для познания её пути нужен особенный разум, лишённый довоенной предвзятости — открытый и чистый, можно сказать, варварский. Такой человек будет выделяться в толпе по разным причинам.       Впрочем, когда в Норт-Энде исчезли все рейдеры, а вместо тел их товарищи нашли записки с издевательским приглашением, никто и подумать не мог, что в Бостоне впервые за новую историю объявился маньяк. Не подумайте, здесь каждый второй, включая настороженных фермеров — серийный убийца по меркам довоенного законодательства, да и стрельба давно вошла в норму вещей, однако надругаться над телом никому бы и в голову не пришло, разве что в яму сбросить на перегной.       Человек, поселившийся в Норт-Энде, точно не промышлял фермерством и не выглядел как солдат удачи: бежевый брючный костюм всегда выглажен и чист, волосы аккуратно уложены, блестели лакированные ботинки. Он словно заблудился во времени и вышел только сейчас из довоенных времён, не замечая запустения и разрухи — всё-то его восхищало. Мужчины, тихо завидуя, называли его блаженным, а девушки обступали со всех сторон, стоило ему показаться в городе; старухи же плевали ему в след и называли Пикманом — как древнего колдуна, заигравшегося с силами Обливиона.       Он смог удивить их всех немыслимым образом — выставкой, где экспонатами послужили статуи из плоти и картины, написанные кровью. На краски и расходные материалы пошли все рейдеры в округе, но местные жители, конечно, ему не поверили. Если бы они только познали сам замысел — то испугались бы не меньше.       Впрочем, никто не рискнул напасть на городского безумца, которого не одолели рейдеры, да и в город тот больше не совался; главный ход он сделал: заявил о себе так громко, что смог докричаться до Намиры. На жертвенных крови и плоти сотворил он лазейку в Пустоту и распахнул ей окно.       Прославлению, пусть и оригинальному, та не удивилась — были и всегда будут безумцы, жаждущие её внимания, — однако художник ничего не просил. Наоборот — он жаждал поделиться с ней всем.       — Я узрел истину: этот мир воспевает вас, госпожа. Каждый дом, каждый зверь и человек, пустошь, в конце концов — отвратительно прекрасны. Где бы ни был, я видел вашу тень, но не мог её уловить. Чтобы понять истину, требовалось нечто большее, чем пустое созерцание — что-то стоящее, шокирующее. Рейдеры пытаются стать прекрасными — и я сделал их прекрасными, достойными.       Художник говорил до рассвета о своих изысканиях, как копался в сути вещей и потрошил тела до неузнаваемости, пересобирал и вдыхал смысл в склизкую плоть посредственности, вымешивал краски на крови и пытался срисовать украденную из них душу. Со стен скалились лики демонов, какими те должны быть за масками из кожи и несовершенного мяса. Процесс этот оказался чем-то вроде ритуала, общением с миром тени. Каждому воздалось по свершениям, каждого увековечил.       Слушала Намира и понимала, что художник не безумен: судил и размышлял он ясно, да и слова выбирал подстать омерзительные, мелодичные. Он мог восхититься любой частью тела и преподнести её практически на золотом блюде в отвратительной красе: хирургически расслоить кожу, плоть, жилы, до кости — и сохранить, зафиксировать, возвысить лучше, чем бывает нарисовано. Его коллекция голов устрашала и восхищала необычностью форм и фантазией, а что он творил из пальцев и кишечника — выше всяких похвал.       Так он был прекрасен снаружи, как омерзителен внутри. Взгляд Пикмана свежевал лучше ножа, и эти глаза Намире хотелось украсть, пожрать и никогда не возвращать. С улыбкой в маленьком царстве вони от разложения, где множились и жирнели мухи, он сам себе был главным экспонатом — и смотрел дерзко, как равный. Истинная наглость!       — Я люблю вас, госпожа. Я люблю вас всю свою жизнь. Этот город, этих тварей, что зовутся людьми — всем дышу и не могу надышаться… И мне тошно, больно настолько, что милосерднее ослепнуть. Я люблю вас во всём своём ужасе, во всей своей честности. Красота — это последнее наше откровение, способ познать истину — и себя.       Излив душу, выпотрошив и себя тоже, Пикман пал на колени в ожидании вердикта, главной оценки своей работы. Намира долго хранила молчание, пытаясь понять этого несчастного, убитого любовью смертного. Он не просил ни дара, ни благословения, ни дыхания Древней Тьмы, где, несомненно, такой душе нашлось бы место.       — Ты же сказал, что дар ты уже получил — так чего же ждёшь?       — Дозволения быть моей музой, госпожа. Пытайте, испытывайте меня, ласкайте взором и сводите с ума ожиданием. Я хочу славить вас!       Намира расхохоталась, запахнулась тенями, точно склизкими шелками, и растворилась в Пустоте, не одарив Пикмана ответом. Да и какой из него будет художник без мучений поисков и самоистязания — лучшей из мотиваций?       Что бы он ни делал, Намира больше на зов не являлась. Однообразный подход к творчеству и громкая слава маньяка быстро ей наскучили, а Пикман, дерзнув расширить границы за пределы Норт-Энда, потерял бдительность. Даже его смерть от рук запуганных местных жителей не принесла никакого удовольствия.       Так и не понял он, что обитатели тени тихи и скромны, они живут своей мерзостью, не доказывая что-то другим. Лучшая слава Намире — тот взгляд, что отвели в ужасе, а не приковали к себе.