Leidenschaft und Zartlichkeit

Утешающего в его жалящих поцелуях было немного, и Германия прекрасно это понимал. Потому и целовал редко. И дело не в том, что шёлковая лента скрывала его от взора глаз-фиалок, а в том, что он действительно разделял эту его, Германии, страсть. На плечах у него целый исторический справочник — здесь и едва заметные полоски шрамов, и розовые рубцы едва затянувшихся ран, и ожоги. И особенно выделяется клеймо — свастика — над лопаткой, как напоминание о их войне. Людвиг испытывает из-за неё какое-то мрачное удовольствие — (ему должно быть очень стыдно) — потому что это останется навсегда, в отличии от мелких ран или царапин. Каждый будет знать, что когда-то этот прекрасный северный гигант был его. Он и сейчас его, только вместо раскалённого прута — собственные губы, а метят они красными пятнами засосов по шее. Россия прижимается к нему спиной, жалобно вздыхает, словно просит перестать. Германия теряет разум от того, как великолепно ощущается алебастровая кожа на шёлковых простынях. Иван Брагинский и создан вовсе не для сражений — для сражений ему пришлось себя переделывать и не раз — создан для того, чтобы его на этом шёлке любили — прямо до потери сознания со всей страстью и нежностью. И то, и другое Россия впитывает словно губка — расцветает под ласкающими пальцами, стонет томно-томно, потому что Людвиг изучил его очень хорошо и знает, куда стоит надавить, где потянуть, куда поцеловать. У него очень тонкая кожа на запястьях, поэтому Германия использует только галстуки, когда хочет ограничить его передвижение — на самом деле, он жаждет контролировать всё, даже его дыхание, но действует крайне аккуратно и осторожно. Он ещё полностью одет, несмотря на то, что Россия уже дрожит от удовольствия в его руках. Контраст бледной чувствительной кожи с грубой тканью заставляет его напряженно хмурится от болезненного возбуждения. Он запускает пальцы вниз, скользит по обнаженной коже, собирая солоноватый пот. Краснеющее колечко мышц с трудом пропускает его внутрь, а Иван издаёт краткий всхлип — Людвиг не разрешал ему издавать каких-то звуков. Маленький вибратор внутри него так прекрасно ощущается Людвигом, когда Брагинский послушно садится к нему на колени. От трения о жёсткую ткань брюк нежная кожа бёдер жжётся и краснеет, но они оба знают — если он начнет ёрзать, станет только хуже. И кто из них больший садист? Германия не просто берёт его каждый раз, нет — он вкушает его, словно самое лакомое на свете блюдо с таким жестоким обожанием, что не каждый справиться. Вибратор он проталкивает внутрь, глубже, заставляя своего русского дрожать, а потом, якобы случайно, задевает прищепочки на трогательно нежно-розовых сосочках. Его накрывает голод. Голод по распростёртому под ним дрожащему в экстазе телу, готовому принять его множество раз, дарящему подобное наслаждение. Он грубо тянет белокурые волосы назад, заставляет Ивана запрокинуть шею, чтобы по-вампирски жадно к ней приложиться. Господи, думает он, как же сладко, что он мой. Как же великолепно. Россию не пугают подобные неожиданные жестокие порывы — он почти мурлычет, в молебном жесте складывая связанные руки, только доверчиво льнёт к своему мучителю. — Попробуем увеличить скорость? — Шепчет Людвиг Ивану на ухо. Резкий вскрик заставляет немца усмехнуться. Он, конечно, играет нечестно, но так сладко кричать может только его русский. Из-под шёлковой ленты на глазах у него бегут слёзы и Германия с какой-то маниакальной педантичностью их слизывает с его щёк. Россию сейчас только сливками полить — и никто точно не устоит. — Плохой мальчик. Разве я разрешал тебе кричать? — Почти ласково интересуется Крауц, зарываясь носом в светлые пряди. Перчатки он так и не снимает, но делает это нарочно — Россия чувствительный и так, а сейчас его легкие бегущие прикосновения вызывают у него холодок по коже. — Придётся наказать тебя, мой хороший. Он целует взмокший висок, но руки ложатся на бархатный ошейник с серебряной гравировкой. — Помнишь, о чём мы говорили? Ты давишь на него, пока я не скажу остановиться. Иван издаёт тяжёлый вздох, но покорно проталкивает в себя свои же пальцы. Людвиг напоследок целует его спину, а затем аккуратно, почти ювелирным движением затягивает ошейник сантиметр за сантиметром. Воздух покидает его лёгкие постепенно, и пока его дыхание принадлежит немцу, он давит на чёртов вибратор, и всхлипывает, потому что это медленно убивает его. А ему нравится. Кольцо на члене больно давит, но это не так важно, как недостаток воздуха. Тем не менее, Иван даже не пытается вырваться — наоборот, даже не трепыхается. Он такой беззащитный, такой доверчивый, что давно должен был стать одним из его военных трофеев (и самым любимым, определённо). Людвиг держит в руках его жизнь. Германия срывает уже ненужный атрибут с его шеи и отбрасывает в угол. Руки Брагинского он освобождает — весьма условно, потому что галстук растрепался и развязался сам, и вибратор вынимает — аккуратно. — У меня тут кое-что есть… — Шёпотом оповещает он. — Хочешь посмотреть? Иван кивает и Людвиг снимает ленту с его глаз. Глазки-фиалки глядят так доверчиво, с надеждой и даже какой-то мольбой, но они прекрасны — заплаканные и припухшие от слёз, как алые губки от поцелуев. Германия демонстрирует ему что-то похожее на полицейский жезл и усмехается — действительно голодно. — Ты позволишь мне ввести его в тебя? — Шепчет он Ивану на ухо. — Миллиметр за миллиметром, мой хороший, он весь будет в тебе, м? Россию бьёт крупная дрожь, но он кивает. И Германия приступает. Более узким концом он прижимает жезл к сфинктеру, но давит едва ощутимо. — Помоги мне, сладкий. — Коварно усмехается Крауц. Брагинский охает, расслабляет бедра и насаживает себя на этот жезл. Миллиметр за миллиметром, как и было обещано. Легкими круговыми движениями он вводит жезл дальше, внутрь, хотя идёт он туго — бархатные стеночки не хотят впускать в себя инородный предмет. Россия жалобно скулит, но он доводит дело до конца — жезл оказывается в его сладком мученике полностью. Дрожащего как осенний лист русского, он подхватывает на руки, тащит к себе на колени. Германия не может остановиться — никогда не мог, когда дело касалось России. На самом​ деле, он уверен — стоит ему лишиться Ивана, как его внутреннее чудовище, не получившее свою долю, выползет наружу и вот тогда… Но пока он лишь аккуратно вытаскивает жезл, целует Россию в лоб и просит раздеть его. Иван льнёт к нему, елозит очаровательной задницей по его и без того каменному возбуждению, едва не рвет язычок молнии на его штанах. Ивану просто необходимо чтобы Германия заполнил его собой — пустота внутри вызывает желание расплакаться. Людвига долго упрашивать не надо — он насаживает Брагинского на себя, сразу, как только тот избавляет его от одежды. Заполняет его до упора, жёстко, не спрашивая ни разрешения, не проявляя нежности. Он берёт, присваивает, лелеет маленького мазохиста внутри России, тянет мягкие серебристые волосы на себя, оставляет жадные метки. Наверное, любая другая страна была бы от него в ужасе, но… Это Россия, а с Россией он может быть самим собой.

***

Иван мягко улыбнулся, наблюдая за собранием. Германия критиковал — да что там, — разносил в пух и прах доклад Англии по Сирии. В сияющих голубых глазах сверкало настоящее удовольствие — обычно сдержанный немец теперь не жалел красочных эпитетов для подходящего описания. Потому что Германия был России. Настолько, насколько вероятно и сам не осознавал. Россия улыбнулся своим мыслям и перехватив кран поудобнее, продолжив слушать. Уж кому как не Ивану Брагинскому знать, что если что-то завладело сердцем немца, то он будет верен этому до конца.