Но куда там

Съебись из моей головы. Мысленно говорит Стайлз каждый день вместо: доброе утро, спокойной ночи, приятного аппетита, во имя отца, сына и святого духа. Аминь. Съебись из моей головы, скотина шерстяная, имей хотя бы немного своей шерстяной совести, ну. Но куда там. Хейл хуже паразитов, пробравшихся под кожу. Хейл везде и повсюду. Хейл — я все знаю лучше всех, я здесь главный, закрой пасть, Стилински, уйдите, тупые малолетки, я все порешаю за вас. Стайлз поджигает десятую по счету сигарету, ломает, злится, топчет к хренам кедами ее никотиновое тельце. Съебись из моей головы. Даже покурить нормально не даешь. Оставь немного меня мне, ладно? Ты же подавишься. Застряну где-то в глотке — когтями не вырвешь. В голове Хейл неизменно хмурится. Съебываться он категорично никуда не собирается.

***

Стайлз скребет ногтями голое плечо. — Пусти, мудозвон. Дерек возникает перед ним, вжимая в стену. Монолит мужественности и силы. Монолит упрямого долбоебизма и желания влезть в каждую жопу затычкой. — Что это было, Стайлз? — спрашивает тихим рыком, ослепляя голубой радужкой, выкручивая его толстовку возле шеи, будто собирается придушить. Ну и хуй с тобой, души. Стайлз уже задолбался волноваться за его шкуру. Задолбался плевать на всех: Скотти, отца, Лидию, прекрасную Лидию Мартин и десятигодичный план по ее завоеванию. Задолбался, окей? Стайлз, блядь, не монолит, как некоторые. Стайлз живой человек, черт подери, из плоти и крови, с хрупкими костями и сердцем. — Съеби, — хрипит он. Съеби, съеби, съеби. Дерек смотрит этими своими невозможными глазищами, пытаясь высмотреть что-то в его лице. Стайлз бьет его по скуле. Получается смазано и криво, он больше вредит себе, нежели Дереку. Щиплющие костяшки приносят какое-то моральное удовольствие, чувство отмщения. Но Хейл, сволочь, даже не морщится от удара. — Зачем влез за меня? Вопрос, который бьет хуком поддых, превращает его внутренности в кровавую кашу, а сердце в тугой сгусток крови. Съебись, — отчаянно просит Стайлз. Не делай этого. Не делай этого со мной, пожалуйста-блядь-хватит. Дерек по-прежнему смотрит. Обжигает прикосновениями и взглядами. Потрошит его не хуже мясника или психопата-убийцы. Стайлз пытается запихнуть потроха обратно, заштопать на живую. Но куда там. Хейл хуже паразитов под кожей. — Надо было позволить тебе сдохнуть, — говорит он, цепляясь за чужие руки. — Сдохни, Хейл, ладно? Оставь меня уже, нахуй, в покое. Он рычит сдохни, когда рот Дерека обрушивается на его рот. Когда руки елозят им по стенке, прижимают к каменному телу до такой степени, что легкие могут лопнуть, как перекаченная грелка. Он рычит сдохни, имея в виду: засоси меня сильнее, трахни в самую душу. Хотя, ха-ха, блядь, Дерек делал это уже не раз и не два. Он выебал его уже и в душу, и в тело, и в мозг, и в дурацкое сердце. И будет продолжать это делать, потому что он какого-то хрена не может оставить Стайлза в покое. У крутого, взрослого оборотня не хватает выдержки отлепиться от малолетнего, хилого сопляка. Стайлз кусается, дерется, одновременно втягивая в свой рот язык Хейла, задирает подранную майку с заскорузлой кровью Дерека, впиваясь пальцами в твердый живот. Съебись, — умоляет он, дергая за тяжелую пряжку ремня, всасывая соленую кожу шеи, кусая зубами и оставляя метки, которые исчезнут в считанные секунды. Это, блядь, не честно. Стайлз покрыт метками Дерека с головы до ног. Каждая метка, каждое касание — чертово раскаленное клеймо. Дерек будто читает его мысли. Вминается в него пальцами до синяков, кусает плечи и шею. Не сильно, почти, проклятье, нежно, тут же виновато зализывая шершавым языком. Тычась носом в висок, в волосы, в шею. Словно извиняясь. Словно прося извинения за то, что сделал и еще собирается сделать. Сраный волчий Иисус. Все это — замкнутый круг. Они всегда будут возвращаться в одну и ту же точку. Отсюда не выбраться. Два упрямых придурка, не способных поступиться. У Дерека это в крови. Он волк. Волк, защищающий свою Стаю, свою ебнутую на всю голову пару. Стайлз еще хуже. Пусть и не волк. Он человек, который за свое вывернет, вздернет, уничтожит ко всем хуям то, что приносит вред тем, кого он любит. А что-то внутри подсказывает ему: беги, Стайлз. Беги пока еще можешь сбежать. Беги-беги-беги. И Стайлз бы побежал. Вот только одна проблема: убегать как-то не хочется.

***

— Еще раз сделаешь так, — говорит Дерек, задумчиво водя пальцами по его лопаткам. — Лично сверну шею. Стайлз придавлен тяжелой рукой. Они валяются прямиком на полу, на каком-то непонятном, скомканном одеяле, среди разбросанной окровавленной одежды. Романтика, блядь. Так ты представлял себе долго и счастливо, и умерли они в один день? Он ерзает, подползает к горячему телу и прислоняется лицом к широкой груди. — Запихну тебе в задницу аконитовый член. Уяснил, Хейл? — Ты же говорил, что хочешь, чтобы я сдох, — фыркает Дерек. Его дыхание задевает волосы на затылке. Стайлз превращается в одну большую дрожь. — Сдохнешь — вырою из под-земли. А потом снова убью, чтобы не вздумал опять бросать меня. Скотина шерстяная. Дерек хмыкает. Обнимает крепче сильными ручищами. — Надоедливый щенок, — рычит почти ласково. Стайлз закатывает глаза. — Съебись, а, — тихо предлагает он. Но куда там. Кажется, Дерек съебываться категорично не собирается.