Кокон

Входя к неожиданно заболевшему брату в сопровождении его жены, Аннерозе поначалу ощущает себя неловко. Она несколько дней ждала, не решаясь попросить и проведать, но сегодня всё-таки собралась. Она уже прочитала в глазах Райнхарда прощение, безусловное и полное, стоило им вновь встретиться, однако не может не думать, что многое изменилось. Рядом с ней, прошлым, идет будущее, без особых трудностей неся перед собой явственно выступающий живот. Аннерозе смотрит, кивает, а её сердце бьется слегка учащенно. Они обе слишком разные и значат для него тоже разное: только Аннерозе готова была провести всю жизнь, думая о брате, но не видя его, а эта женщина – неизменно оставалась неподалеку, потому и стала женой. Но Аннерозе всё же надеется. Она не кланяется, войдя, и подходит ближе, садится на кровать Райнхарда. Аннерозе – сестра, ближайшая кровная родственница и первая наследница до рождения ребенка. Она вздыхает про себя, подумав обо всем этом, совсем для нее неважном по сравнению с более бледным, чем обычно, лицом брата. Но его голос звучит, как и раньше, и место для нее – по-прежнему здесь, рядом с ним. Несколько минут они трое обмениваются любезностями и ничего не значащими новостями. Когда же супруга кайзера тактично затворяет за собой дверь, оставляя сестру и брата наедине, – в первые мгновения ничего не происходит. Они просто смотрят, глаза в глаза, словно опасаясь разрушить хрупкую тишину неосторожным словом или движением. Не просто тишину – рождающееся из нее хрустальное ощущение. Они позволяют этому ощущению проникать внутрь себя вместе с воздухом. Скорлупа окружает их, становится прочнее, воссоздавая мир для двоих – для единственных друг для друга сестры и брата. Кокон, таящий в себе успокоение. Возвращающий им нечто почти забытое, помогавшее находить силы друг в друге в те редкие встречи, еще давно – когда прекрасная узница ждала своих рыцарей, шепча над вышиванием. Обмен взглядами. Вне их мира ничего больше не важно – на какое-то время. Аннерозе протягивает руку и накрывает пальцами ладонь Райнхарда, лежащую поверх одеяла. Уверенное, теплое прикосновение – сестра сейчас не сомневается в своем праве касаться так. Ее пальцы ласково гладят, обещают, что всё будет хорошо. Как в детстве, когда Райнхард валялся простуженный, и сестра тоже приходила к нему, сидела на краю кровати, точно так, как сейчас, поила лекарством – в ее руках оно никогда не было горьким или противным – и обещала, что скоро он поправится, обязательно. Райнхард улыбается – как тогда. На лице Аннерозе не появляется ответной улыбки, словно за прошедшие годы она почти разучилась этому. Только видно, как дрогнули губы. В чертах Аннерозе – словно приставший неотделяемой маской образ печали, изменивший ее лицо, как стариков меняют морщины. Это напоминает обо всем, случившемся с тех далеких времен, обо всех потерях и ранах. Но настоящей боли не пробиться за стенку кокона. Или так просто хочется думать. Аннерозе продолжает держать брата за руку, придвигается ближе. Так она лучше может дотянуться другой рукой до его волос – теперь почти столь же длинных, как ее собственные. Теплое золото скользит между пальцами, а она едва удерживается, чтобы не погладить Райнхарда по голове. Но теперь он уже большой мальчик. Губы Аннерозе не улыбаются, но взгляд неуклонно теплеет. Ее взгляд – небесная лазурь, в которой только что взошло солнце. Ее солнце – он, ее брат, ее Райнхард. Единственный, кто имеет определяющее значение. Он тянется к ее теплым ласковым рукам. Его по-прежнему ведет воспоминание из далекого прошлого, проступающее сквозь зыбкое настоящее. И Аннерозе уступает, устраиваясь рядом – не заботясь о том, что наверняка помнет платье; у нее много платьев и безделушек, столько, что хоть ежедневно меняй наряды, – но брат у Аннерозе только один. Она обнимает Райнхарда, а тот смотрит на нее со смесью недоверчивой радости и надежды. Неловко двигается, устраиваясь удобнее. В кольце рук сестры ему действительно лучше. Он чувствует себя под защитой, которую может позволить лишь ей – в такой мере. Единственной, кто имеет полное право. Кажется, сейчас он уткнется лбом ей в плечо, выдохнув с облечением, – как когда-то, но он внимательно смотрит на нее глазами цвета зимнего неба и касается губами ее неулыбающегося рта, словно желая вызволить улыбку Аннерозе из плена. Райнхард прерывисто вздыхает, когда сестра отвечает на – даже не поцелуй, только его подобие. Аннерозе целует медленно, осторожно, не торопя события, повернувшиеся таким образом. Они двое – в скорлупе, в коконе. Аннерозе тянется пальцами к воротнику его рубашки. Райнхард слегка вздрагивает, но позволяет ей коснуться шеи и расстегивать пуговицы, одну за одной. Она гладит его грудь и мягко упирается ладонями, когда он пытается податься вперед, перехватить инициативу. Лежи, – как бы говорит она. Тихо, – как бы говорит она. Он, конечно, может чувствовать себя уверенней, чем если бы не имел совсем никакого опыта, но она знает лучше. Он не вполне здоров. А у Аннерозе есть опыт в том числе и… особого рода. Неважно, благодаря чему. Сейчас важно только одно-единственное. Но она все же не мешает ему самостоятельно отколоть брошь, удерживающую ее легкую шаль. Ткань с едва слышным шорохом падает на пол, отброшенная жестом руки. Застежка на платье спереди, хорошо спрятанная, – это очень удобно. Она накрывает его неловкие, спешащие пальцы своими, указывая точнее. Он охает, когда она позволяет своим грудям лечь ему в ладони. Кивком головы говорит: да, так. Юбку она поднимает до талии сама, аккуратно сворачивая. Под юбкой нет белья, она просто не привыкла его носить. Поколебавшись, Райнхард кладет ладонь на ее бедро – на белую кожу, где, кажется, легчайшее касание может оставить след. А кончики пальцев Аннерозе дотрагиваются в тот момент до его медальона – и прикосновение к мертвому металлу заставляет его дрожать сильнее, чем прикоснись она к живой коже. Она гладит, ласкает, словно бы тоже верит. Она – единственная – говорит, не произнося ни слова, что всё хорошо. Все уже хорошо. Несмотря ни на что. Он закрывает глаза. Она спускается ладонью ниже, проводит по животу. Ладонь легким движением скользит за резинку штанов, а затем она стягивает их ниже бедер – тоже не торопясь, осторожно. Движения пальцев, отлично знающих, что им сейчас делать, хотя требуется не так уж много. Ее брат молод; почти совсем юн – слишком долгой работы не требуется. Она обхватывает его плоть ладонью, направляет в себя, закидывая ногу на его бедро. Двигается сама, плавно, как набегающая на берег и вновь отступающая волна. Ему почти ничего не приходится делать – тихо, тихо, всё так, как надо. Аннерозе не закрывает глаза, вглядывается в Райнхарда, внешне не меняясь в лице – словно застыв в выражении предельной сосредоточенности, – и только глаза остаются живыми. А его ресницы дрожат, с губ срываются прерывистые вздохи, которые он даже не пытается скрыть, и удовольствие мешается с той самой недоверчивой радостью. Сестра позволяет брату вырваться за пределы, установленные им самому себе, – в их мир, кроме которого сейчас нет ничего, совсем ничего, – и золото на его шее сливается с золотом волос, словно бы исчезая. Она сама дышит часто, неглубоко. Она превращается в мерный ритм, сливается с ним – и с братом. Аннерозе отдает себя, без остатка, всю. Так продолжается, пока она не чувствует его пальцы, вцепившиеся ей в плечи, и не слышит сама свой стон-всхлип. Спустя несколько ударов сердца она берет его ладони, мягко отводит со своих плеч. Его глаза распахнуты, и то, что Аннерозе читает в них, наполняет ее уверенностью, что всё случилось не зря. Последний, долгий поцелуй, который не хочется прерывать, – и Аннерозе встает, оставляя брата в постели. Она укрывает его одеялом, на миг задерживает пальцы на его шее, щупая пульс, затем неторопливо, аккуратно одевается, пока он лежит, закрыв глаза, а под его веками догорают яркие образы. У Райнхарда ещё есть эти мгновения почти-счастья; по крайней мере, пока не истаяла скорлупа. * Позже Аннерозе сидит рядом с Хильдой – Хильдегарде фон Лоэнграмм, кайзерин Нойе Рейха, будущей матерью наследника – ничем не выдавая случившегося. Складки на платье вполне можно принять за случайные, а губы она накрасила заново и волосы привела в порядок. Аннерозе давно научилась не вызывать подозрений, не бросаться в глаза – некогда она должна была выглядеть безупречно, что бы ни происходило в сумраке коридоров и за запертыми дверями, а сейчас то, что требуется от нее, на порядок легче. Аннерозе разговаривает с Хильдой – верной спутницей, супругой, заменой, – и говорит о своей благодарности за сделанное для брата. Сжимает маленькие ладони Хильды в своих, подается вперед, заглядывает в глаза. Голос Аннерозе слегка дрожит; пусть только слегка. Кто-то мог бы назвать это лицемерием, но Аннерозе действительно благодарна. Она никогда не решилась бы на это в реальности, даже в их собственном тайном коконе, не знай она, что у брата – вне этого кокона – есть кто-то еще. Не единственный, но необходимый.