Звёзды и тернии

Дом. Место, куда хочется возвращаться всегда, где тебя ждут и где ты нужен. Я вошёл в дом на площади Гриммо в лучах заходящего солнца, чувствуя, как радостно сжимается сердце. Дома. Наконец-то, после всех бесконечных дел, погонь за очередными ублюдками, я дома! Можно ворваться в зал, увидеть Гарри в красно-рыжих лучах солнца и замереть, любуясь им. — Обними меня, пожалуйста, Рон. Подойдя к стоящему у окна Гарри, я осторожно обнял со спины свою главную драгоценность, обвивая его руками и прижимаясь телом к телу. Из старинного патефона лилась музыка Баха, которую обожала Гермиона, мучая меня, кажется уже целую вечность назад, культурным просвещением. Она была нежной, очень требовательной, стремящейся к самосовершенствованию, любящей учиться и учить, светлой девушкой. Была, до тех пор, пока её не убил свихнувшийся на фоне неудач Хорёк, решивший с какой-то радости, что она должна принадлежать ему. Блэковские гены безумия проявили себя в Драко во всей красе, и когда мы с Гарри нашли их, он сидел на полу и баюкал моё задушенное солнце. — Бах, Гарри? — Классика в моде всегда, — ответил он, поглаживая меня по рукам. Я улыбнулся, чувствуя, как на сердце льётся свет, даруя тепло. Он мой самый дорогой, самый главный человек в жизни, что я не пытался даже скрывать. Зачем? Нам обоим выпало на долю немало жизненных испытаний, заставив повзрослеть, принять некоторые аспекты, измениться и мы совершенно точно могли себе позволить счастье без оглядки на общественное мнение. Мы его заслужили. Выстрадали. — Не стану спорить. Как ты? — Нормально. Всех преступников переловил? — Всех их не переловишь. К сожалению. Кингсли передавал тебе приветы и слёзно просил горячо поблагодарить тебя за артефакты, без которых мы не справились бы. Ты у меня чудо. — Льстец! — фыркнул Гарри, но я знал, что ему было очень приятно слушать благодарности и восхваление его достижений, которых он добился за последние семь лет, приложив массу усилий, чтобы стать мастером-артефактором. Он и в самом деле моё чудо и я горжусь им, его силой духа и готовностью бороться до последнего. Нам уже по тридцать два. Подумать только, как быстротечно время! — Зачем я буду тебе льстить, сердце? Ты ужинал? — Сегодня нет. Ждал тебя. Чувствовал, что ты вернёшься с закатом. — Пойдём тогда? Я голоден, как волк. — Что-то всегда остаётся неизменным, рыжик? — довольно рассмеялся Гарри, ожидая от меня этих слов. Он откинулся спиной мне на грудь и потерся задницей, возбуждая на раз. — Я тоже голоден, так что давай побыстрее закончим с едой и поднимемся в спальню. — Очень неплохой план, — мурлыкнул я, прихватывая губами подставленную для этих целей шею, бывшую у него одним из самых чувствительных мест. Он чувственно застонал, отчего по моей шкуре побежали мурашки. Хочу его. Очень сильно хочу. А ведь у нас могло не сложиться пары, если бы Снейп не умер спустя три года после победы, сгорев от Чёрной метки. Эта потеря тогда едва не стоила Гарри жизни, и мне пришлось сильно постараться, чтобы вытащить его из пучины депрессии, в которую он погрузился, похоронив своего любовника. В тот год умерли все, кто имел метку и многие рода остались без наследников, что принесло магическому миру невосполнимую потерю. — Тогда пойдём воплощать его в жизнь. Гарри обернулся, с улыбкой невидяще глядя на меня белыми, слепыми, из-за проклятия куска души Волдеморта, глазами и поцеловал в губы. Всё нормально, всё просто замечательно и я наконец-то дома после четырёх дней отсутствия. Я ответил на поцелуй, превращая его из невинного в страстный и отпрыгнул в сторону, зная, что если так пойдёт дальше — мы не дойдём до постели. — Вначале ужин, сердце моё. — Как коварно! — Люблю тебя, Гарри. И да, сегодня я очень коварный тип. Не боишься? — Разве можно бояться любимых? Пусть даже столь коварных любимых. Идём на кухню, Рон.