Я эти слова уже слышал

Ваня вздохнул, рассматривая свое предплечье, на котором россыпью родинок отчетливо выводилось что-то абстрактное, будто капли на тесте роршаха, чем дольше смотришь — тем больше видишь. Если не присматриваться — то кажется, будто это сезонные, ниоткуда появившиеся конопушки. Но он-то, блядь, знал, что это не так. Он знал, что солнце к его коже относилось с пренебрежением, в редких случаях оставляя на коже загар (Ваня в принципе не любил палящее солнце и не находил в обгоревшей коже ничего привлекательного). Поэтому, впервые увидев росчерк — он очень удивился. Первая мысль, которая пришла на ум — конечно же, радость, ведь наконец-то он нашел свою родственную душу, и, возможно, в скором времени он будет чувствовать себя целым, рядом с человеком, который (как показывала практика и Саша и Слава, как живые примеры) разделял бы с ним большую (если не всю) часть его взглядов. В такой радостной эйфории прошел день, потом второй, неделя, месяц — а родственной души так и не было видно на горизонте. Хуже было только то, что Ваня понятия не имел, как эту самую душу распознать. Вселенная любила такие штуки: лишь раз столкнуть родственные души вместе, запечатлеть их, а дальше позволить самим выкручиваться из этой ситуации. Всегда быть рядом не могут люди, слышали о таком? Ваня точно знал, что где-то был человек с каким-то максимально-всратым обозначением на теле, настолько всратым, что одного взгляда бы хватило, чтобы понять: да, это Ванечкина родственная душа. А он? Как он сам должен был найти свою половину? Страшнее всего было даже не то, что ее надо было искать, страшнее — понять, что человек рядом с тобой, тот, с кем было комфортно и хорошо — не тот, что нужен. Ваня конечно сразу понимал, что снюхаться с Рудбоем идея была изначально провальной, но все равно было жутко неприятно осознавать это напрямик. Ведь Ваня прекрасно видел, что у Рудбоя на теле не было опознавательных знаков. Только россыпь татуировок, которые, по его словам, заменяли ему всякие там обозначения — раз от раза мозолили глаза. А конопушек не было. Это убивало Ваню, потому что он только и делал, что думал о том, что они зря тратили время, что они не подходили друг другу. Только вот с Рудбоем ему было хорошо. Только он понимал его, поддерживал, и только ему было разрешено подержать Гришу (не больше пяти минут за раз!). А выходило, что они не родственные души вовсе. Ваня боялся, что, расслабившись, и спустив все на тормозах, он не только потеряет свою родственную душу, но и упустит момент, когда Рудбой найдет свою. И это было самым страшным, отказаться от своего счастья со своей стопроцентно родственной душой, ради человека, который все равно тебя кинет. И тот факт, что Ваня постоянно об этом думал — влиял на их отношения. Они часто ругались, иногда могли не разговаривать по нескольку дней. Ваня понимал, что это плохо, но ничего не мог с этим поделать. Почему человек так устроен? Почему он не мог просто радоваться жизни? Неужели это так сложно. *** — Да ну чего ты так паришься-то, — в очередной раз спросил Слава, придирчиво рассматривая Ваню. — Чем тебе Рудбой-то не угодил? — Да он хороший, правда, — честно сказал Ваня. — Просто я не знаю, такое чувство, что мы совершаем ошибку. — Ошибка — это бегать за непонятно чем, в надежде на непонятно что. Сдался тебе этот соулмейт? — Тебе легко говорить, — заметил Ваня. — Вы-то с Сашей сразу сошлись. Слава в очередной раз вздохнул. Не умел он успокаивать, особенно, когда слабо понимал причину расстройства. — Ну послушай, мы с Сашей сначала вообще не знали, что родственные души. И я до сих пор в этом не уверен, потому что… ну сам понимаешь. Ваня помнил отметку Саши. Они до сих пор не могли прийти к точному выводу, что она значила и имела ли отношение непосредственно к Славе — но тому, похоже, было все равно. Он радовался так, будто бы этот знак действительно много для него значил, более того, он не стеснялся его показывать: ведь то, что появилось на запястье Саши одним субботним вечером теперь красовалось на альбоме «Солнца мертвых». И им правда было все равно, относилось ли это к Славе напрямую или нет, также, как и не имела разницы звезда между пальцев Славы. Она была Сашина. Это не обсуждалось. — Ну ты разговаривал об этом с Рудбоем твоим? — вздохнул он, почувствовав, в какие дебри уходили мысли Вани. — Да нахуй я ему мозги темнить этим буду? — удивился тот. — Вот именно, Вань. Вы не говорите. *** С того момента прошел день, Ваня медленно прокручивал в голове слова Славы, пытаясь наложить их на себя и на свои с Рудбоем отношения. И ведь действительно: какая разница, что у кого на теле, если им было хорошо друг с другом? Он почувствовал руки на своих плечах и крепкое тело, прижатое к спине, и все мысли сами собой стали медленно покидать голову, будто их и не было. Обхватив чужие ладони, он улыбнулся, задирая голову. — Мне страшно, Вань, — честно сказал он. — И чего ты боишься? — Вдруг мы не соулмейты вовсе, а так? — негромко спросил Ваня. — У тебя же даже нет отметок. Рудбой вздохнул, утыкаясь губами в его макушку. — Не в отметках дело, Ванечка, а в ощущениях, — сказал он. — И потом, на моем теле столько тату — что мы не сможем доподлинно сказать, есть ли там что-то. А значит не все ли равно? Ваня улыбнулся, утыкаясь губами в чужую кожу. А ведь и правда. Какая разница, если они вместе?