Она не могла

      Она.       Это была она.       Рядом с ним, все эти годы была она.       Эта мысль била набатом. Мозг отчаянно пытался переварить, усвоить новую информацию, но разум не хотел принимать реальность. Ему не нужна такая реальность!       Он не может поверить, отказывается принимать правдивость происходящего. Это все — глупый розыгрыш. Отвратительная, не смешная шутка. Это не может быть правдой!       Не может! Не может! Не может!       Нет! Нет! Нет!       Так не могло быть на самом деле! Ни за что! Никогда!       Это не могло произойти!       Не могло…       Перед глазами, стоило моргнуть, упорно возникал ее образ: мертвое, бледное лицо, посиневшие губы и потухший безжизненный взгляд. Память услужливо подкидывала картинки их последней ночи…       Полный ужаса и отчаянья крик снова вспорол пустоту дома.

***

      Когда он узнал, первым пришло негодование.       Как она могла?       Как она могла покончить с собой?       Это же такой удар по репутации.       Ее мертвое тело не вызвало в нем никаких горестных чувств — лишь злость и тихую ярость. Самоубийство жены заметно подмочит не только его репутацию, но и всей компании. Да еще и эти антидепрессанты, которых она наглоталась… Где она вообще их брала? Ему надо срочно что-то придумать для прессы, что-то как можно более благозвучное и правдивое. Он лихорадочно соображал, как можно вывернуться из сложившейся ситуации.       А потом он увидел это — рисунок на замызганном альбомном листе.       И забыл, как дышать.       С рисунка на него, улыбаясь, смотрел он сам в обличье Кота Нуара.       Эта улыбка…       Она не могла знать… Она не могла видеть…       Он так улыбался только одному человеку.       Он так улыбался только своей Леди.

***

      Она никак не могла быть его Леди.       Это просто невозможно.       Они совершено разные, совершенно непохожие друг на друга.       Но едкое сомнение уже поселилось в его сердце; не давая спокойно спать ночами и трезво мыслить днем, оно терзало его разум каждую прожитую минуту.       Это невозможно. Это бред.       Но…       Это пресловутое «но» не дает ему покоя.

***

      Здесь везде ее вещи. Это и не удивительно, ведь это ее кабинет.       Кабинет, в котором он ни разу не был до ее смерти.       Кабинет-Нарния. Нарния ее прошлого, ее разума.       В мир, на который ему уже давно было откровенно плевать.       Он смотрит на нагромождения всевозможных вещей, на эти кучи барахла, и не понимал, зачем она вообще вытащила все это из шкафа? Что она пыталась сделать? Он снова оглядел этот хаос и брезгливо поднял лист с верхушки ближайшей кучи.       Все это не вызывало в нем никаких чувств — ни тоски, ни грусти, ни печали. Он абсолютно не горит желанием копаться в ее вещах, но червячок сомнения грызет и не дает жить. Не дает дышать днем, спать по ночам.       На листе эскиз очередного наряда. Он смотрит на него с минуту, а потом со злостью пинает ближайшую пирамиду из вещей.       Какого черта?!       Почему она даже сдохнуть нормально не может?!       Почему он должен опять изводить себя?! Какого хрена она подкинула ему эту чертову головоломку?! Зачем было оставлять, этот дурацкий рисунок?!       Адриан рвет в мелкие клочья несчастный эскиз и, со всей силы грохнув дверью, выходит из кабинета.

***

      Он приказывает закрыть ее кабинет, заколотить, запечатать. Сделать, что угодно лишь бы туда никто не входил, не трогал этого тошнотворный бедлам. Адриан хочет законсервировать, забыть, что в его доме есть такое место.       Вид Эммы выводит из себя — он будто видит призрак Маринетт. Адриан сдает дочь на руки няне и отправляет в особняк к отцу. У него нет сил смотреть на нее.       Да, в свое время он сам настоял на том, что бы Маринетт родила ребенка, вот только в его фантазиях их ребенок был непохож на неё. Когда на УЗИ ему сказали, что будет девочка, он чуть ли не с замиранием сердца представлял себе белокурого ангелочка с зелеными глазами.       Ангелочка, так похожего на него.       Так похожего на его мать.       Родившаяся у них дочь оказалась полной копией своей матери — голубоглазая, черноволосая. И у Адриана появилось, стойкое ощущение, что его обманули. Где-то внутри него зародилась иррациональная обида и раздражение на Маринетт.       Конечно, глупо было винить в этом Маринетт, но он просто не знал, куда еще выплеснуть свое раздражение от всех несбывшихся надежд и ожиданий. Собственный эгоизм не давал принять, что это он сам нафантазировал себе слишком многое, и, по сути, сам виноват в своем разочаровании. Адриан не мог это понять, и поэтому все раздражение и недовольство срывал на Маринетт.       Не то что бы он совсем не испытывал к ней чувств. Нет, когда-то давно, ещё в школе он чувствовал к ней симпатию. Маринетт нравилась ему как друг, но не больше. Любовью всей его жизни была его Леди.       Леди, так жестоко разбивавшая ему сердце раз за разом.       Поэтому, когда Маринетт, робея и краснея, призналась ему в своих чувствах, он решил принять их, попробовать забыться. А потом все пошло немного наперекосяк. Однажды их застукал Габриэль в весьма пикантных обстоятельствах; был долгий разнос и разговор из серии «не пара». И Адриан из чистого мальчишеского желания сделать «наперекор» предложил Маринетт стать его женой. Да как предложил! Перед журналистами, с бьющим через край пафосом и клятвами в любви до гроба.       Не отвертеться.       Стерпится-слюбится — так, по крайней мере, говорят в народе. Только, как оказалось, это не его случай.       Не стерпелось, не слюбилось; наоборот, чем дальше, тем больше Маринетт его раздражала. Своей привязанностью, своей любовью, своим самопожертвованием. Она потакала всем его желаниям и капризам, а Адриана это бесило, выводило из себя.       И он стал прощупывать, искать границы дозволенного.       После рождения дочери все стало еще хуже. Он думал, что если у них родится ребенок, то все наладится — они станут полноценной семьёй и все волшебным образом станет хорошо.       Лучше не стало.       Проблемы, которых и так было достаточно, никуда не делись, зато добавились новые. А потом все как-то покатилось под откос. Резко, неотвратимо. Постоянные разъезды, командировки. Желание задеть, обидеть, унизить, узнать ее предел. Вечные измены, выставляемые чуть ли не на показ. И вот итог…

***

      Дурацкий рисунок, найденный рядом с ее холодным телом… этот дрянной листочек не давал ему жизни. И, казалось бы, что такого? Ведь он общался с Маринетт будучи Котом Нуаром, она вполне могла нарисовать его портрет. Почему бы и нет? Маринетт всегда любила рисовать. Но вот выражение его лица на этом рисунке, его улыбка, его взгляд… Он никак не мог так смотреть на Маринетт.       Так он смотрел только на Ледибаг.       Ну не могла она видеть у него такое выражение лица, не могла! Так он улыбался одной лишь Леди, когда они были наедине!       Он догадывался, где нужно искать ответ — в ее кабинете, в том отвратительном хаосе, в пирамидах из ее вещей. Где-то там должен быть погребен ответ на его вопросы, словно проклятое сокровище давно почивших предков.

***

      Он рылся в оставленных ею вещах не один час — перебирал, смотрел внимательно, а потом вдруг нашел старую потрепанную розовую шкатулку с хитрым замком, розовую в белый горох. Внутри лежал ее дневник — Адриан почему-то ни секунды не сомневался, что это именно он.       И именно в нем ответы на все его вопросы.

***

      Через неделю его находит отец — приезжает в покинутый всеми особняк, где словно призрак бродит Адриан. Он пьет, не просыхая, и все никак не может понять.       Как, ну как он умудрился не разглядеть в Маринетт свою Леди?       Как, как он умудрился своими же руками разрушить свое счастье?       Габриэль расхаживает перед Адраином из стороны в сторону и вещает что-то о неподобающем поведении, недостойном наследника семьи Агрет. Говорит о приличиях и сохранении лица семьи. Говорит, говорит, говорит…       Адриана от этой картины пробирает на дикий, истеричный хохот, который спустя короткие минуты смешивается с воем.       Он смотрит на Габриэля больными покрасневшими глазами, и вдруг в его задурманенном алкоголем мозгу что-то щелкает.       Вот оно. То, чего он так боялся с детства, боялся всю свою жизнь. Оно произошло.       Он стал похож на своего отца, превратился в новую версию Габриэля.       И так же, как Габриэль, своими же собственными руками, он погубил ту, которую любил больше жизни.