по соображениям совести

       Вечер, Москва, июль. Глеб яростно пробирался через толпу людей, свет бил по вискам, музыка заставляла блевать что есть мочи. Но эта ночь должна войти в историю. Так думали они. Седой, в чёрной джинсовой курточке, он продолжал бороздить эти незнакомые дебри людей, незнакомые люди заполняли борозды в сознании, но всё опустошали. Сегодня был не его день, но в голове яростно пронеслось «это будет наша ночь». Сощурив глаза, Глеб попытался рассмотреть всех за столиками. Было настолько громко, что робкий и беспомощный взгляд Глебушки затуманивался, он был слишком беспомощен. Всё, что хотелось, так это чтобы пиздопляска длинною во много-много лет уже закончилась. Но не фатальным провалом.

***

Под долбёжку и дикий угар грубые руки смяли джинсовку, оставляя этому мягкому телу аромат советского парфюма, синие глазки теперь не так уж и беспомощно бегали под веществами, дозу которых братья разделили пополам, как супружеская пара делит имущество, разводясь. Синие глазки остановились. Грубые руки дотронулись до ладони Глеба, затем до колена. Серое лицо повернулась в сторону обладателя грубых рук… Сиплый голос пролился из его розовых покусанных губ: –Пожалуйста… –Будет всё серьёзно.

***

      Автомобиль несся по встречной, обгоняя даже мысли, запутанные мысли затуманенных любовью синих глазок. В потоке из режущей слух музыки утопало его сознание, пока грубый голос не разбудил их. –Холодно? –Очень. –В Москве всегда холодно. Короткие диалоги в перерывах между провалами в сон и остановками для выхода подышать и блевануть Глеба очень выматывали, и наконец добравшись, он еле стоял на ногах. Голос грубый, но очень сонный разорвал темень затхлой хаты. –Тебе дать время? –Нет, пожалуй. Я сразу лягу. Не хочу ничего. Глебушка ответил, и сниние глазки забегали туда-сюда. Серое лицо почувствовало прикосновение грубых рук. Сил сопротивляться яростному рвению не было.

***

Язык страстно облизывал впалые щёки серого лица, грубые руки массирование плечи тонкого тела, пытаясь будто снять кожу со скелета. Покусывая шею, шершавые пальцы снимали с Глебушки одежду, медленно, ради пущего наслаждения… –Хватит. Младший попытался противиться. Острые зубы впились в сонную артерию. Тусклый свет погас. Истошный стон. Сон.

***

Утро, Москва, всё тот же июль, даже сутки всё те же. Синие глазки, открывшись, забегали по потолку. Следы оскала красовались на тоненькой шейке, но ненависть закипала внутри маленького Глебушки. Тощие ноги, касаясь, поделись на кухню, он ухватил штопор. Зачем? Он сам не осознавал. Шаги до комнаты давались ему с трудом, и он вскоре же упал на колени рядом со спящим грубым телом. –Теперь ори, как ёбаная сука. Всё по соображениям совести. Штопор блестнул в воздухе и оказался остриём прямо в шее у лежащего рядом старшего брата. Холодная бордовая кровушка прыснула из глубокого прокола на месте сонной артерии. Он даже не успел проснуться.