Save me

      Первый раз в жизни Феликс был напуган до дрожи в коленях и руках, до неприятного скручивающего чувства в животе, до черных точек перед глазами, которые прыгали, скакали без конца, мешая сконцентрироваться. Глаза судорожно очерчивали контур неяркого, тускло-фиолетового синяка, который каким-то чудом появился на предплечье. Чудом. «Проклятьем», — думается Ликсу, когда морщится от боли, тыкая в самую середину темного пятна на коже.       Как он надеялся, как мечтал о том, что это проклятье его не коснется, что пройдет мимо, будто пробежавшая черная кошка. Он знал, что притягивает несчастья, но не настолько же. Не до такой степени, что теперь трясется, словно осиновый лист, ведь может умереть буквально в любую секунду. Умереть мучительно, истекая кровью и корчась от боли, зная, что истинный в таких же муках. — Невыносимо, — вырывается со всхлипом.       Феликс падает лицом в подушку, совершено не заботясь об уличной одежде, в которой находится. Невыносимо терпеть это, выдерживать все эти увечья, порезы, глубина которых каждый раз все больше, а боль — будто Марианская впадина из плоти и крови, что своим цветом окрашивала все в алый. Он устал от бесконечных метров стерильного бинта и обеззараживающего средства, от резкого запаха которого уже тошнит. Устал от постоянного страха того, что вот-вот на коже может появиться новая рана, и повезет, если это будет не запястье или живот и горло. Конечности было не жалко абсолютно, вот только Ликс не понаслышке знал, насколько трудно остановить венозное и уж тем более артериальное кровотечение. — Будь, пожалуйста, осторожен, — в который раз просит Сынмин — лучший и, наверно, единственный друг Ли, — если что… — Сразу позвоню, я помню, не переживай ты так, — Феликс, играясь, подмигивает, тут же получая легкий шуточный удар по спине, — я пошел, пока.       И того и другого с самого утра грызло неприятное чувство. Чувство того, что что-то случится и случится явно плохое, может, даже очень. Ким из-за этого будто на иголках, прискакал к Феликсу домой, тут же начиная промывать мозги. Он хоть и знает, что друг уже не маленький, но все равно переживает и боится, ведь «Черт его знает, когда этот мудак объявится».       Мудак — именно так нескромно прозвал Сынмин истинного Ликса, несмотря на все его возражения и выкрики. Он прекрасно знает, что соулмейту друга самому впору так оглашать Феликса, ведь мучается так же, вот только это Киму не мешает от слова «совсем».       Феликс неспешно прогуливается вдоль большого здания какого-то бизнес центра, залипая на собственное отражение в зеркальной поверхности. Он недовольно фыркает, замечая новый синяк, фиолетово-красный, расположившийся прямо на шее. «Будто кто-то засос оставил», — краснеет от собственных мыслей, опуская глаза на асфальт.       Он чувствует неприятное покалывание в боку, зная, что только что там появился новый порез или, может, царапина. Феликс не придает значения, но все равно по привычке оглядывается, чуть не врезавшись в человека, идущего навстречу. Боль растет, и Ликсу кажется, что та самая маленькая царапинка начинает перерастать в нечто большее, заставляя скрючиться и завыть от боли, резко сгибаясь пополам.       Перед глазами пятнами плавает чернота, от страха тут же сохнет в горле, не позволяя даже вскрикнуть, из-за чего Феликсу остается лишь завалиться на бок, издавая звуки, больше похожие на жалобный скулеж побитого щенка. — Тише, парень, потерпи, — сипло раздается над ухом, после чего чужие руки с трудом поднимают полуобморочного Феликса с асфальта и старательно куда-то несут.       Перед глазами маячит рука, у плеча перетянутая рубашкой. От сгиба локтя до предплечья протягивается длинный алый порез, вокруг которого россыпь таких же маленьких. Нос забивает запах чужого одеколона и крови. Внутри почему-то больше нет той разрывающей на кусочки боли, только теплота, разливающаяся по телу. — Я сплю? — тихо мяукает Феликс, больно тыкаясь носом в чужое плечо. Ему буквально мурчать хочется от того, как же приятно и непривычно, когда тело не терзает болезненно сотней невидимых кинжалов. — Спать — это последнее, что тебе нужно делать, — все такой же голос на ухо — глубокий и немного рычащий, — не смей закрывать глаза, понял? Говори со мной. Что угодно. Расскажи, как день прошел.       Феликсу хочется прикрыть глаза буквально на секунду, но он знает, что уже не откроет, потому что веки будто свинцом налитые. — Мой друг опять назвал тебя мудаком, — на губах проступает легкая усмешка, — он с самого утра был на взводе, потому что… Потому что, — перед глазами темнеет, а язык заплетается. — Потому что, что? Продолжай, — голос незнакомца насквозь пропитан нервозностью и страхом, — не смей отключаться, слышишь? Мы почти пришли. — У него было чувство, что что-то… Случится, — глаза почти смыкаются, когда Феликса максимально осторожно укладывают, кажется, на диван — в таком состоянии не разобрать.       Брюнет склоняется над Ли, смотря прямо в прикрытые глаза. — Я за аптечкой, скоро приду. Закроешь глаза — окачу ведром ледяной воды, — тут же скрывается из вида.       Феликс, честно, пытается себя чем-то занять, как-то отвлечь, но то время, пока незнакомый парень отсутствует, кажется, тянется целую вечность. Он хватается взглядом за все, что попадется: люстра, сейчас выключенная, редкие картины на стенах, цветы в горшках. Обстановка уютная, к себе располагающая, из-за чего хочется побыть тут подольше. «Желательно целую вечность», — Феликс улыбается от собственных мыслей, вспоминая, какая холодная и неприглядная квартира его ждет. — В шошзнании? — невнятно спрашивает сам у себя парень, в руках которого здоровенная аптечка, а в зубах — ножницы. — Феликс, — бубнит, чуть наклонив голову, чтобы лучше видеть то, как незнакомец склонился над ним, приподнимая футболку. — Что? — сначала не понимает он, но потом тут же, — а, да, я Чанбин.       Он не пытается поднять футболку, чтобы открыть вид на рану на животе, сразу режет ножницами, которые он принес, думает Феликс, для бинта.       На стол напротив дивана тут же высыпается, кажется, целая дюжина баночек с лекарствами. Некоторые скатываются на край стола, другие — падают на пол. Чанбин тут же хватает охапку нужных, делает все без колебаний, будто сотни раз случалось подобное. — Я думал, это не так больно, — хрипит Ликс, щурясь от боли, когда Бин проходится обеззараживающим средством по краю раны. — Бывает намного хуже, поверь. Тебе еще повезло, — его взгляд задумчив, устремлен точно перед собой. — Откуда ты… — Я врач. — А, тогда ясн… — Я работаю в морге, Феликс.       Карие глаза тут же округляются, мозг пытается переварить только что сказанное. — То есть… Таких, как я… Мы, много? — Ликс запрокидывает голову назад, когда Чанбин намеревается зашить рану, — осторожнее, пожалуйста, — пищит в последний момент, когда игла протыкает кожу. — Тысяча четыреста за два месяца, — голос Бина дрогнул, когда Ли закусил ребро ладони, чтобы не заскулить, — прости, я постараюсь. Давно не имел дела с живыми людьми.       Феликс чуть качает головой, мол «Ничего страшного, потерплю», но тут же громко воет, зажмуривая глаза, из-за чего слезы вмиг скатываются по щекам. — Всего пара стежков, потерпи, — он старается успокоить младшего, на миг останавливается, но тут же продолжает работу, понимая, что сделает лучше, если закончит с этим побыстрее.       У Со, если честно, руки ужасно дрожат, а в голове каша из мыслей и страхов, как бы все аккуратнее сделать. Он реально трясется над парнем, что лежит прямо перед ним, дрожит и плачет. — Закончил, — подытоживает, с грохотом падая на колени.       Руку с порезом сводит судорогой. Чанбин рад, что порез неглубокий, и на него можно было забить на время латания младшего. — Спасибо, — скулит в ответ Феликс, но глаза так и не открывает, борется со слезами и дрожью, — можешь воды… — Да, сейчас.       Чанбин вечно прерывает Ликса, не дает договорить, будто наперед знает, что тот сказать хочет. Бин возвращается со стаканом воды, помогает Феликсу приподняться и осторожно прижимает стеклянную кромку к пухлым губам. После стирает капельку, сбежавшую вниз от уголка губ, укладывая парня обратно. — Отдыхай, — произносит, собирая лекарства в коробку, из которой они были высыпаны на стол. — Хён, — в полусне бормочет Феликс, — ты останешься со мной? — приоткрывает глаза, выжидающе смотря на брюнета.       Чанбин немного тушуется, но, в одно движение скинув все баночки в коробку и затолкнув ту под стол ногой, подходит к пустой части дивана, где находится голова младшего. Устраивается осторожно, тут же помогая Феликсу подползти ближе, улечься на собственных коленях, свернувшись в клубочек наподобие кота.       Со может потерпеть жжение от порезов на теле, боль от синяков и рубашку, пропитанную чужой и собственной кровью, ведь на его коленях лежит чудо, веснушчатое и до ужаса милое во сне, которое он, кажется, должен теперь оберегать.