Притяжение

Чонгук ненавидит этот чёртов клуб всей своей душой. Нельзя сказать, что заведение это настолько прогнило развратом и грехом, пропахло паром кальянов или же пропиталось разноцветными сладкими коктейлями, что тянет очистить желудок. Давайте будем честны. Все ночные клубы такие. В каждой кабинке туалета подобных заведений кто-нибудь когда-нибудь кончал на стены. Да и сам Чон не такой уж святоша, чтобы воротить нос от этих мест. Нет. Он любит развлекаться, любит иногда выпивать, любит танцевать, отдаваясь полностью музыке, каждой клеточкой тела чувствуя басы. Но сейчас же он ненавидит именно этот конкретный клуб всеми фибрами своей души, потому что с ним связано слишком много воспоминаний, которые Чон старательно пытается утопить на дне бокала с каким-то ядерно жёлтым коктейлем. Рядом вопит восторженно Тэхён — относительно новенький в их офисе. Собственно, именно Чону и поручили шествие над этим слегка чудаковатым, со своими радужными тараканами в голове парнем, и ему ничего не оставалось, как поддаться природному обаянию Кима, чтобы спустя уже месяц называть своим другом, бро, братишкой и вообще вечным собутыльником. Вот и сегодня Тэхёну не сиделось на месте ровно. Прямо после работы он захотел снять после трудовой недели накопившийся стресс, а потому потащил своего коллегу в ночной клуб, утягивая на красный вип-диванчик. — Хозяин этого заведения — мой давний друг. А вот и он! Намджун-хён! — орёт Тэ, подскакивая на месте несколько раз, чтобы поймать внимание того самого друга. Чонгук видит возле барной стойки статного, в строгом и явно дорогом костюме мужчину, который за одно мгновение из солидного, горячего папика превращается в милого ребёнка, стоит лишь ямочкам появиться на его слегка пухлых щеках. Что же, теперь Чонгук хотя бы знает, кого нужно благодарить за ту судьбоносную встречу, произошедшую три года назад. — Ты чего такой кислый? Место не нравится? Ну же, здесь круто! И коктейли за счёт заведения, — не унимается Тэхён, а Чонгук взять себя в руки не может, потому что…блять. Слишком тяжело здесь находиться. Воспоминания непроизвольно всплывают в сознании, погружая на самое дно сырой, мерзкой, холодной печали одиночества. И, Боже. Чон ненавидит себя за это. Ненавидит за то, что следить за собственными эмоциями никогда не умел и не умеет до сих пор, а потому читать его можно как чёртову раскрытую книгу. Он, правда, не хочет быть единственной угрюмой тучей в этом месте сладкого порока с запахом вишнёвых игристых коктейлей и концентрированного парфюма, но сделать с собой ничего не может. Лишь выдавливает из себя что-то наподобие улыбки и кивает Тэхёну, мол: «Нормально всё, расслабься, просто устал». Тэхён губы поджимает и старается верить. А затем вновь смотрит куда-то поверх головы Чонгука и удивлённо приподнимает брови, из-за чего даже Чону становится интересно, что же такого увидел друг. Он поворачивает голову в заданном направлении, желая увидеть, скорее всего, очередного приятеля слишком общительного Тэ, вот только натыкается взглядом на знакомую чёрную рубашку с обшитым серебряными нитями воротничком. Он знает эту рубашку слишком хорошо, потому что сам помогал выбирать эти самые нити и ткань, которая так приятно когда-то ласкала кончики пальцев. Рубашка шита на заказ по оригинальному дизайну, поэтому может принадлежать лишь одному человеку. И, мать твою, Чимин, какого чёрта. У Чонгука всё застывает внутри, когда он вглядывается в знакомый силуэт. Будто слегка похудевший, но всё ещё тёплый для самого сознания и невероятно болезненный. А потом пробивается сквозь эту тягучую, колючую серость и дичайшая по своей силе вспышка ревности, потому что, чёрт возьми, Пак не один. Пак не один, а потому сидит, скрестив ноги, потягивая через чёрную трубочку какой-то коктейль, и улыбается настолько сладко, что хочется запить эту сладость водой. Внутри всё склеивается, мешая воздуху поступать в организм. Голова кружится. Тэхён, кажется, что-то говорит. Кажется, что-то про своего старого-доброго-приятеля-одноклассника, которого сто лет уже не видел, но Чонгуку на это как-то слишком сильно плевать, потому что он Чимина тоже уже давно не видел. Ровно с того момента, как Пак собрал свои вещи и покинул их совместную квартиру, не сказав ни слова. Лишь оставил пустые полки в шкафу, аккуратно заправленную постель и дыру в груди размером со вселенную. Подумаешь. Да. Было в их жизни множество сладких моментов. Добрых, светлых, ласковых, горячих и страстных, наполненных заботой и всепоглощающей любовью, в которую прыгаешь с широко раскрытыми глазами и блаженной улыбкой на лице. Вот только всё пошло наперекосяк, стоило лишь закрыться дверям университета, а Чонгуку — устроиться в контору своего отца. Отца, для которого нет родственных связей; который поставил сразу же условия: либо начинаешь с самого нуля, как и все остальные, пробиваясь выше по карьерной лестнице собственными заслугами, кровью и потом, либо даже не просись. Чонгук, слишком упрямый и упёртый по природе своей, разумеется, выбрал первый вариант, а потому и пропадал ночами в офисе, сажая своё зрение, превращая свои нервы и личную жизнь в ошмётки, в хлам. Чонгук психовал и злился, потому что с него требовали максимум и даже больше. Сцеплял зубы, рыча сквозь них, но всегда всё делал в нужный срок, пускай и валился с ног от дикой усталости. А Чимин — такой милый, хороший, бесконечно идеальный Чимин — всегда всё терпел. Сглатывал обиду, обнимал при любой возможности и никогда не упрекал, не выпрашивал ни поцелуев нежных, в которых купался ранее, ни секса, который они так любили в студенческие годы, разрывая себя в клочья от многочисленных оргазмов за ночь. Чимин всегда всё терпел, мурлыкал доверчиво, уверяя, что любит, и покорно ждал, вернувшись домой после работы раньше, засыпая прямо на диване, чтобы с сонной, но чрезвычайно счастливой улыбкой встретить своего любимого у порога. Вот только лимит терпения даже у ангелов, как оказалось, заканчивается. И Чимин, к его чести, не начал устраивать скандалы или разыгрывать драматические сцены, нет. Пускай и все ссоры, которые развязывал именно срывающийся на всех и вся Чонгук, все абсолютно нелогичные, необоснованные упрёки — всё это износило Пака, заставляя когда-то сияющие глаза постепенно тускнеть, будто кто-то настойчиво вытягивал из тела все жизненные силы ежедневно. Наверное, так и было. Наверное, именно поэтому Чимин решил разорвать отношения тихо и мирно, сидя на кухне. Но со стопроцентной уверенностью даже Чон может сказать, что стало последней каплей, потому что слишком хорошо помнит ту боль в любимых глазах, когда Чимин узнал о том, что его и с родителями особо не собираются знакомить. Что Чимин, который сделал признание своей семье, рискнул всем ради своей любви и теперь практически не общается со своими родителями, будет променян на успешную карьеру, так и оставшись незримым фантомом. «А что ты хотел? Я не исключаю того факта, что меня вовсе заставят жениться на какой-нибудь дочери директора, с которым мой отец захочет наладить бизнес-отношения. Об этом ты вообще подумал?» Подумал. А потому и ушёл тихонько, молча собрав все свои вещи, не отвечая потом ни на звонки, ни на сообщения. Чонгук, кажется, в тот день объездил весь Сеул вдоль и поперёк, но Пака так и не нашёл. Думал, что всё обойдётся очередной ссорой. Думал, верил и надеялся, что Чимин одумается, смирится и вернётся. Но этого так и не произошло. А теперь он сидит буквально в нескольких метрах, такой улыбчивый и невероятно красивый. Заигрывает с каким-то парнем, хлопая ресницами, и, растянув губы в ухмылке, склоняется слегка вперёд, чтобы в этом грохоте лучше слышать собеседника. Чонгук прекрасно знает, что сейчас на Чимине его любимый клубничный блеск. Знает, каковы на вкус эти греховно пухлые губы, от чего медленно, но точно сходит с ума. — Чонгук-и, ты здесь вообще? Здесь ли он? Чон не знает, а потому глупо переводит взгляд на Тэхёна, про которого уже и вовсе успел забыть. Пожимает плечами, пытаясь что-то придумать, сказать, оправдаться, но в горле слишком сухо и горько. Как бы ещё вспомнить о том, что иногда нужно дышать. — Мне, кажется, срочно нужно кое-что уладить. Прости, Тэ, мне, правда, жаль. Но… ты знаком с Чимином, я правильно понял, да? — дождавшись короткого, едва заметного кивка, Чон вновь поворачивается в сторону своего бывшего и замечает, как его новый кавалер уходит в сторону туалетов, скользнув на короткое прощание ладонью по плечу. Блять. Только Чон, мать вашу, Чонгук имеет право касаться этого тела, и плевать, что в прошлом он был слишком мудаком, чтобы понимать это в полной мере. Поэтому именно сейчас он поднимается со своего места, объяснив Тэ кратко всю суть, и, получив одобрение и «если что, я его задержу», идёт по направлению к своей цели. Вот только чем ближе та, тем сильнее хочется развернуться обратно, потому что сердце подскакивает до уровня горла, а перед глазами всё неистово начинает кружиться. Чонгук через силу заставляет себя пробираться сквозь тела к барной стойке, а затем останавливается на расстоянии вытянутой руки и произносит: — Чимин? Он не знает как, но Пак слышит. Не узнаёт, похоже, из-за музыки, пульсирующей где-то в горле, голос, а потому с широкой улыбкой поворачивается, но уже в следующее мгновение застывает, распахнув широко глаза. И хорошо, что ничего больше в руках не держит — точно бы выронил. — Чонгук? — сглатывает тяжело и начинает взволновано бегать взглядом где-то за спиной своего бывшего парня, выискивая, похоже, потенциального. — Ты не вовремя. Прости, но я сейчас не один. Мне нужно идти. И Чимин действительно пытается ускользнуть куда-то, вот только Чонгук — настоящая Китайская стена, которую хрен обойдёшь, и из-за этого липкая паника начинает медленно зарождаться в груди. Чонгук не пропускает и не отходит, нависает грузной тушей, заставляя всего сжаться и боязливо зацепиться ладонями за сидение стула, ёжиться от этого испепеляющего взгляда, ощущая, как по коже бегут мурашки. Чимин мгновенно чувствует себя слишком беззащитным, слишком маленьким, а потому дышать начинает глубже и просит всю свою гордость собраться в кучу, чтобы не выглядеть столь жалко. — Нам нужно поговорить, Чимин. Я… — У меня, правда, сейчас нет на это времени, — качает головой упрямо и упирается ладонью в плечо, не позволяя полностью нарушить личное пространство. Смотрит в глаза серьёзно и всё же поднимается на ноги. — Я уже сказал тебе об этом. У меня свидание, Чон. С парнем, понимаешь? И я не хочу портить этот вечер лишними разговорами. — Свидание? — выходит как-то слишком едко и ядовито, но Чонгуку слишком больно внутри, а потому хочется хотя бы тоном уколоть прямо в самую душу. — Это тот, с кем ты так мило ворковал несколько минут назад? И как он? Хорош? — Получше тебя будет, — огрызается Чимин, когда на него вновь начинают наступать. Он резко дёргает рукой, за которой тянется Чонгук, и прижимает её к груди, будто боится любого касания своего бывшего парня. Хотя, на самом деле, это так и есть. Стоит лишь немного почувствовать теплоту кожи родного, любимого когда-то тела, и вся бравада полетит к чертям, рассыпаясь в пепел. — Настолько, что даже уделить мне минуту своего драгоценного времени не можешь? Боишься, что к кому-то другому убежит? — кипит с ухмылкой Гук, а Чимин всеми силами сдерживает себя, чтобы не врезать по этой самодовольной физиономии. — В отличие от некоторых, он мне не изменяет. — А я изменял, значит? — Со своей работой. Каждую ночь, — любезно подсказывает Чимин, а затем дёргается в противоположную сторону, вот только Чонгук всегда быстрее был. Быстрее, требовательнее и сильнее. А потому Пак и шипит уже в следующую же секунду, когда в плечо впиваются тонкие пальцы, не позволяя сделать и шага вперёд. — А ну стоять! — рявкает Гук и тянет на себя, соскальзывая ладонью на запястье, буквально заковывая Чимина, не позволяя вырваться. А тот толкает в грудь и руку пытается вырвать, шипя что-то разгневанно, но, Боже, кто его вообще сейчас собирается слушать? Чон тащит его через всё помещение к выходу, будто на буксире, потому что Чимин сопротивляется и тормозит постоянно, цепляясь пальцами за углы и двери, чтобы в следующий момент еле-еле удерживаться на ногах, когда вновь резко тянут за руку за собой. Ещё несколько толчков, выкриков, и юноши оказываются на прохладном воздухе, из-за которого мурашки мгновенно пробегают по разгорячённой, покрывшейся испариной коже. Чонгук с таким же рвением тащит Пака к своей машине и буквально впихивает его в салон, захлопывая, блокируя дверь. Благо, что выпить ничего практически не успел, а потому сможет спокойно сесть за руль. — Выпусти меня! — рычит Чимин, вот только Чонгук совершенно не обращает на это никакого внимания. Крутит ключом, давит на газ и трогается с места, надеясь, что их никто не остановит и не оштрафует. Чимин сыплет проклятиями половину дороги, а затем всё же сдаётся. Упирается взглядом в меняющийся пейзаж за окном, цепляясь им за неоновые вывески магазинов, и губы поджимает, потому что внутри слишком больно. Любовь, от которой он так отчаянно пытался избавиться, загасить все эти долгие месяцы, теперь вновь вырывается наружу, цепляясь за рёбра своими острыми когтями. Скребёт внутри, вспарывая плоть, и Чимин буквально ощущает вкус крови на своём языке — так сильно цепляется зубами за нижнюю губу. Чонгук не переехал, это Чимин понимает, как только видит знакомую многоэтажку, в которой когда-то и сам жил. Старается не смотреть на то, как Чон обходит машину, а затем дёргается, не позволяя к себе даже притронуться, и шипит с ненавистью: «Я сам». Чонгук не перечит. Чимин же покорно семенит следом, будто на эшафот. Он вновь ощущает себя невероятно маленьким, потерявшимся ребёнком в этом слишком чёрством и жестоком мире. Хочет уехать обратно, в квартиру брата и его милой жены в Пусане, где зализывал душевные раны после расставания более восьми месяцев, и вообще жалеет, что вернулся в Сеул. Видимо, рано. Видимо судьба слишком сука, а поэтому вновь решила столкнуть их в этом чёртовом клубе. И угораздило же. Чонгук открывает квартиру и молча позволяет пройти Паку вперёд, чтобы закрыть дверь. На ключ. Чтобы никто не убежал, желая разорвать в самый неподходящий момент разговор, который ждал хотя бы один из них точно. Теперь Чимин чувствует себя чужим в этой квартире. Интерьер до боли знакомый и родной, вот только здесь стало слишком холодно. Одиноко, уныло, серо, пускай свет уже давно включен, а окна не пропускают ни ветерка в помещение. Чимин оглядывается несколько мгновений, подмечая, что ничего особо и не изменилось после его ухода. Даже фотографии висят на стенах. Фотографии, на которых они улыбаются широко, потому что счастливы. Потому что влюблены слишком сильно друг в друга, и, Боже. Когда они успели всё это потерять? — Ты получил свои минуты. Сорвал моё свидание и, скорее всего, чрезвычайно горд собой, — начинает Чимин, скрещивая руки на груди и не желая даже поворачиваться к своему бывшему. Голос старается держать, чтобы не хрипеть или вовсе взвыть от бушующих в груди эмоций, а ещё прислушивается к каждому шороху, чтобы знать, что происходит за спиной. — Ты хотел что-то сказать. Дерзай. Я всё равно не смогу выйти из этой квартиры, пока ты не соизволишь меня выпустить. Чонгук вздыхает и морщится на мгновение, потому что он понятия не имеет, что должен сейчас сказать. Попросить прощения? Сказать, что теперь понял, чего лишился, и только после этого сумел расставить приоритеты? Начать умолять, чтобы забыл всё и вернулся, потому что Чон сдохнуть готов от этого бесконечного одиночества? Вот только он говорит совершенно другое, как и всегда не в силах контролировать свой язык: — Как долго ты с ним? — Серьёзно? — Чимин всё же разворачивается, потому что хочет посмотреть в глаза этому придурку. Улыбается даже нервно, практически истерично, потому что поверить не может собственным ушам, и качает головой. Господи, ничего не изменилось. — Тебе только это интересно? Только это мне хочешь сказать после устроенного спектакля? Знаешь, Чон, — вздыхает устало и, поджав губы, разводит руками. — Это слишком. Я не собираюсь сейчас тебе рассказывать о личной жизни после этих идиотских сцен в клубе. Поэтому отпусти меня, а лучше — оплати такси. Я хочу вернуться обратно, — он вновь пытается обойти Чонгука, вот только, конечно же, ему это не позволяют. Откровенно говоря, Чимина уже достали эти хватания за руки, будто он безвольная кукла какая-то. — Стой. — Отпусти меня, Чон. Ты не имеешь никакого блядского права хватать меня вот так, ясно? — рычит Чимин и дёргается назад, замечая секундное замешательство в глазах напротив. Он растирает своё запястье, будто стараясь убрать невидимые отпечатки чужих пальцев, и смотрит в пол, не в силах выдерживать всю эту гнетущую обстановку. — Прости. — Если скажу, что простил, отстанешь уже от меня? — хмыкает как-то слишком отчаянно и взгляд поднимает к потолку, чувствуя, как внутри начинает всё щипать и колоться. И нет-нет-нет. Только этого сейчас не хватало! Соберись, Пак Чимин, и не будь долбаной тряпкой. — Чимин, прошу, — вдруг тянет как-то слишком жалобно Чонгук, из-за чего сердце скользит в эту чёртову эмоциональную мясорубку, а душа разрывается на кривые, уродливые, кровавые ошмётки. Чонгук делает шаг навстречу, давит на самое больное, но Чимин предупреждающе вытягивает руку и взгляд прячет, потому что прекрасно знает себя. Ведь стоит лишь на мгновение заглянуть в глаза Чона — сразу же утонешь в этих омутах. Сразу же затянет, засосёт, не позволяя даже вздохнуть в последний раз, и Чимин вновь поверит, вновь захочет, как делал это всегда. — Я не понимаю, что ты от меня требуешь, — голос звенит от напряжения и царапает противно глотку, заставляя жмуриться болезненно. Чимин смаргивает быстро несколько раз и отворачивается, не позволяя читать себя, потому что буквально ощущает чужой, острый, внимательный взгляд. — Я просто хочу, чтобы ты вернулся ко мне. — Не слишком ли много просишь? — усмехается даже и обнимает себя за плечи, стараясь невольно защититься, укрыться от этого мягкого, но всё же напора, который всю истрёпанную и без этого душу выворачивает наизнанку. — Разве не было понятно, что я не хочу больше продолжать наши отношения, когда съехал от тебя? — Хочешь сказать, что не любишь уже? Чимин застывает мгновенно, застигнутый врасплох, и поджимает губы, чтобы затем покачать головой. Голосу не доверяет, собственному ответу — тоже. Потому что Чон всегда знал правду, стоит лишь в глаза заглянуть. Этим, паршивец, сейчас и пользуется, прося поднять взгляд. И Чимин ведь сопротивляется до последнего, пытается вырваться, когда чужие пальцы сжимают пускай и мягко, но ощутимо подбородок, поднимая голову. — Отпусти, Чонгук, — дёргается, сжимает ладонью запястье, впиваясь ногтями в горячую кожу, будто озлобленный котёнок, и смотрит в сторону, не позволяя пересечься взглядами. — Как только ответишь, отпущу. — Я уже сказал тебе. — Ты не ответил на вопрос. — Я не понимаю, чего ты ещё от меня добиваешься. — Ответа. — Отпусти. — Скажи мне правду, Чимин-а. — Мне больно. Отпусти! — Любишь или нет?! — Чонгук! — Отвечай! — Не люблю! Ясно?! — наконец взрывается Чимин, смотря в глаза. Кричит прямо в лицо, приподнимая голову ещё сильнее, и отталкивается двумя руками от чужой груди, отходя на шаг назад. — Не люблю! Ненавижу! Всей своей душой ненавижу тебя, Чонгук! Потому что ты убил меня, ясно? Разорвал и выбросил, использовал все последние полгода отношений, а я терпел. Терпел и ждал тебя каждую ночь, чтобы ты в выходные дни либо скрывался опять на работе, либо устраивал мне скандалы, потому что тебе ебёт мозг собственный отец! — кричит отчаянно, надрывно. Смотрит с лютой яростью в глазах и смаргивает часто, не замечая, как ресницы склеиваются из-за слёз. — Я думал, что у нас будет семья. Я любил тебя так сильно, а ты нагло пользовался этим! Я хотел уехать отсюда вместе с тобой. Понятия не имею, куда именно, но точно туда, где не придётся больше скрываться. От моей семьи, от твоей. Где нас поймут и не будут смотреть косо, как на больных, умалишённых извращенцев. Где ты будешь чувствовать себя свободно, потому что перестанешь гнаться за стандартами, которые вбил тебе в голову отец с самого рождения. Я ненавижу тебя, Чон Чонгук, как и всю твою семью, ясно? — чуть ли не ревёт Чимин и сам сокращает расстояние, толкая ладонями в плечи, заставляя отходить медленно, пока Чон не упирается лопатками в стену. И даже на этом Пак не останавливается. Смотрит в глаза, как и просили, и кричит, оглушая. — Тогда какое ты сейчас имеешь право врываться в мою жизнь, когда я только начал жить? Когда я научился засыпать без тебя, не думать о тебе, не желать умереть от понимания того, что я потерял всё в этой жизни?! Из-за тебя, ради тебя! У меня теперь нет семьи, лишь брат принимает меня таким уродом, отбросом общества. У меня нет постоянной работы, потому что мне пришлось бросить свою группу из-за тебя, из-за того, что я не смог больше дышать одним воздухом с тобой! Так скажи мне, Чонгук! Почему именно сейчас ты вытаскиваешь меня из этого клуба, увозишь насильно и устраиваешь эти допросы, из-за которых хочется сдохнуть? Какое, блять, ты имеешь право?! И Чон будет самым подлым лжецом, если станет отрицать, что внутри не умирает в этот же момент. Потому что каждое слово, каждая слеза, срывающаяся с ресниц, вонзается прямо в сердце колющим осколком, вспарывая плоть до рваных ран. Он не позволяет себе даже рта открыть, давая возможность высказаться, а затем просто прижимает резко к себе, выдерживая все удары кулаков в грудь и «ненавижу» шёпотом, срывающимся на отчаянные рыдания. Чонгук терпит это всё, потому что Чимин терпел. Каждые срывы. Каждую ночь. Терпел и ждал, и сейчас Чонгук хочет отплатить той же монетой. Потому и прижимает лишь крепче к собственной груди, зажмурившись. Покачивается слегка из стороны в сторону, когда Чимин перестаёт колотить в грудь и начинает содрогаться всем телом из-за неконтролируемой истерики. Они скользят по стене, вместе оседая на пол, и Чимин, будто маленький ребёнок, прячется в этих объятьях, сжимая в кулаках чужую рубашку, и чуть ли ни воет в грудь, ощущая лёгкие поглаживания по спине. Он всё ещё бормочет что-то сквозь слёзы, а под цепкими пальцами трещит ткань, но Чонгук не может его остановить. На самом деле, и не хочет, позволяя выплеснуть всё, что Пак столь отчаянно копил в себе больше года. А затем, когда между ними воцаряется относительное спокойствие, он произносит: — В тот день, когда понял, что ты покинул город, я пошёл к своей семье и рассказал о своей ориентации, — признаётся шёпотом, чувствуя, как Чимин затихает вмиг и лишь слегка вздрагивает, приглушённо всхлипывая. — Думаю, не стоит говорить о том, что на следующий же день мне пришлось забирать все свои вещи из офиса. Как и ожидалось, семья точно также отвернулась от меня. Теперь я поддерживаю отношения только со старшим братом, который и помог мне устроиться на новую работу. Не в столь престижную компанию, конечно, но всё же холодильник всегда полон, — он хмыкает, задумчиво водя кончиками пальцев по всё ещё вздрагивающей спине, оглаживая вдумчиво выпирающие позвонки, и прижимается виском к чужому, закрывая глаза. — После того, как ты ушёл от меня, я так и не смог, а точнее — не захотел найти кого-то. Были, правда, попытки спиться, — посмеивается даже тихо, а затем с глухим стоном упирается затылком в стену, покачав головой. — Вот только Хосок-хён вставил свою лепту. Или хороший подзатыльник. Без него бы совсем сдурел, когда пришло понимание того, что натворил. Я же действительно думал, что с ума сойду — настолько меня ломало без тебя. Не зная, где ты, что с тобой, я ночами не спал, слишком привыкший к теплу твоего тела рядом. Не могу сказать, что и сейчас удаётся нормально уснуть. Без тебя совершенно жизнь иная стала. И, знаешь, я понимаю тебя. Конечно же, понимаю, потому что признаю все свои ошибки и действительно прошу за них прощения, пускай и не заслуживаю его. Пускай, и не смогу избавить тебя от той боли, которую причинил по собственной слепой глупости. Но я всё же надеюсь, что рано или поздно мы хотя бы сможем начать общаться без этих цепляний за руки и криков. Возможно, даже дружить, как раньше. Как тогда, в самом начале, помнишь? Что скажешь, Чимин-а? — сглатывает тяжело и открывает глаза, чтобы мгновенно увидеть внимательный взгляд слегка опухших, покрасневших, но всё ещё прекрасных и столь глубоко любимых глаз. — Сможем мы это устроить? Чимин кусает губу, из-за чего та практически белеет под зубами, думает непозволительно долго и волнующе, смотря в глаза, а затем с тяжёлым вздохом качает головой, выбивая этим весь кислород из лёгких Чонгука. Чимин прижимается вновь к груди, тычет розовым кончиком носа в шею и выдыхает тихо-тихо, будто собственного голоса боится: — Не сможем. Дружить уже никогда не сможем, Чон, будто ничего и не было, потому что… Потому что я, кажется, всё ещё люблю тебя. А потом Чонгук сам не замечает, как сминает пухлые, покрасневшие губы в поцелуе, который отдаёт тупой болью в груди. Стирает пальцами со щёк влажные дорожки и умирает в тот же миг, когда понимает, что его не отталкивают. Особо не отвечают, но позволяют проявлять напор; позволяют целовать и сжимать в объятиях так крепко, что ещё чуть-чуть, и рёбра надломятся, хрустнут, сломавшись. У Чона они ведь уже, кажется, превратились в пыль, не выдержав всю мощь любви, которая диким, необузданным потоком вырвалась из тёмного угла души, заполнив до основания всё тело. Чонгук путает пальцы в светлых прядках и целует, целует, целует так, как не целовал раньше. Будто весь смысл его существования заключён теперь в том, чтобы сминать эти послушные губы, зажмурившись. Даже глаза открывать страшно, ведь кажется, что стоит лишь немного приоткрыть — сон развеется, как и все предыдущие, оставив с режущей болью в солнечном сплетении на холодной постели. — Прости меня, малыш, прошу. Пожалуйста, прости, — шепчет сбивчиво, не в силах оторваться от губ, и дышит тяжело, потому что сердце, кажется, увеличилось в размерах, желая выбраться из своей костной клетки, упав прямо в руки Чимину. — Я знаю, что тебе было больно. Я знаю. Господи, я был глупцом, ненавижу себя за это и так люблю тебя, Чимин-а, — и даже не замечает, как дрожит от напряжения собственный голос. Шепчет какой-то бред, пока не ощущает мягкое поглаживание — это Чимин, обхватив запястье своей ладошкой, скользит большим пальцем возле выступающей косточки. Всегда делал так, когда пытался успокоить. — Я опять начинаю задыхаться, да? — Немного, — Чимин даже позволяет себе улыбнуться, а потом тянется, кладя ладони на плечи, и просит очень тихо: «Поцелуй меня, пожалуйста. И тогда я точно больше никогда не уйду». Стоит ли говорить, что Чонгук вкладывает всю свою тоску в поцелуй, когда невероятно ласково и нежно скользит по губам Пака собственными? Чимин вновь кажется сейчас хрупкой фарфоровой статуэткой, поэтому и прикосновения бесконечно аккуратные, практически невесомые. Чон не позволяет себе сжимать пальцами талию, как всегда любил это делать. Нет. Он медленно скользит под ту самую рубашку, чтобы наконец-то ощутить тепло и нежность кожи на пояснице, отчего Чимин вздрагивает, горячо выдыхая прямо в губы, и льнёт ещё ближе, зарываясь пальцами в чужие волосы. Чонгук знает тело Чимина слишком хорошо. Знает и психологию, а потому умело орудует губами и ладонями, скользя по нужным точкам, чтобы Пак начал вскоре трепетать в объятиях, желая большего. Чимин всегда становится слишком податливым после слёз, слишком чувствительным, беззащитным и просящим, чем Чонгук сейчас безжалостно пользуется. Вот только, похоже, они оба не имеют ничего против этого. Они оба слишком истосковались по друг другу, слишком истерзали собственные тела и души, чтобы сейчас вновь отстраняться, не позволяя перейти черту. Раз любят, раз всё ещё с ума сходят лишь от одних поцелуев, то и берут вместе биты, разбивая тонкую стеклянную стену, которую установили между собой во время разрыва отношений. Чимин всё ещё всхлипывает в поцелуй и всё ещё плачет, вот только слёзы больше не горькие. Это слёзы очищения, вымывающие последнюю боль из глубины души, освобождая её для новых чувств, для нового потока любви, который ему сейчас столь заботливо даёт почувствовать Чонгук. Чон мягко удерживает в своих объятиях и терпит, когда ощущает укусы на собственных губах, хотя и шипит, жмурится болезненно. Но заслужил. Заслужил, на самом деле, намного большего, а потому и сидит на месте ровно, не позволяя себе даже углубить поцелуй. Вот только Чимин сам просит, сам кончиком языка подцепляет верхнюю губу, призывая к действиям. Мысленно просит, наконец, дать себя почувствовать. Дать понять, что действительно нужен; что действительно сходит с ума; что действительно скучал, и Чонгук срывается в этот же миг. Он тянет Пака на себя, поднимаясь медленно на ноги, прижимает к груди, потому что не ощущает во всё ещё подрагивающем чужом теле силы. Он скользит ладонями по бокам, лаская приятную ткань кончиками пальцев, а затем, склонившись слегка, подхватывает под бёдра, заставляя скрестить на своей пояснице щиколотки. Удерживая крепко самое драгоценное, что у него вообще есть в этой жизни, он медленно, но уверенно идёт в спальню, даже не удосужившись включить свет — освещения в коридоре вполне хватает, чтобы благополучно дойти до кровати, не упав и не запнувшись. Чонгук бережно укладывает Чимина на кровать и уже хочет отстраниться, как чувствует, что в его плечи вцепляются мёртвой хваткой, не позволяя сдвинуться с места. — Чонгук, — шепчет Пак испуганно, а Чон лишь нависает вновь, устраиваясь между ног, и мягко касается губ. — Не бойся. Я здесь и никуда не уйду. Всё хорошо, малыш, теперь я всегда буду рядом. Чонгук медленно начинает спускаться поцелуями от губ к шее, вырывая этим из Чимина горячие, протяжные вздохи. Чимин действительно сейчас невероятно чувствительный, а потому отзывается даже на обжигающее влажную шею дыхание, выгибаясь красиво в пояснице. Он скребёт ноготками рубашку на лопатках Чона, выдыхает судорожно и жмурится, потому что слишком изголодался по этим ощущениями. Кусает собственные губы, слегка склоняя голову, открывая этим больше пространства для действий, и сглатывает тяжело, видя перед собой белые вспышки наслаждения. У него голос хрипит из-за пережитой истерики, и губы опухли из-за неё же, что доводит Чонгука чуть ли не до экстаза. Стыдно признать, но Чон всегда любил заниматься сексом с таким Паком, который вздрагивает крупно лишь от того, что чужие пальцы ласкают напряжённые мышцы пресса. — Я так скучал по тебе, Минни. Так тебя не хватало, — шепчет и принимается выцеловывать чувствительное место за ушком, пока расстёгивает медленно пуговицы рубашки. Те поддаются легко, пускай и пальцы слегка подрагивают от волнения. — У тебя был кто-то после меня, малыш? Только честно. — Нет, — Чимин качает головой и запрокидывает голову, вжимаясь макушкой в матрац, когда ощущает горячие губы на своей груди. Он жмурится и слегка подвиливает бёдрами, стоит лишь Чону начать ласкать языком горошины сосков. — Я всегда хотел только тебя, Гукки. Ты ведь знаешь. — А что насчёт того парня? — мурлычет Чон, оторвавшись лишь на мгновение от своего занятия, а затем, скользя по талии, кладёт на чужой пах. И… воу. Здесь уже достаточно твёрдо. Почувствовав приятное давление, Чимин хнычет и начинает двигать бёдрами, потираясь. Слишком хочется почувствовать любимого человека на себе, в себе. Ведь Пак не врёт, и за все эти месяцы он так и не дал никому притронуться к себе. — Забудь о нём сейчас, правда, Чонгук-а. Я не заинтересован в нём, — шепчет горячо и, как бы не хотелось терять ладонь, лишь увеличивающую степень возбуждения, Пак слегка отталкивает от себя любовника за плечи. — Разденься, прошу тебя. Я хочу чувствовать тебя. Что же. О таком Чонгука не нужно просить дважды. Он мягко отстраняется, упираясь коленями в кровать, и быстро расстёгивает свою офисную рубашку, не желая тратить драгоценное время на прелюдии. Налюбоваться друг другом они смогут уже в другой раз, а сейчас же тела просят тепла и ласки. Поэтому рубашки летят на пол, а по комнате разносится протяжный стон, стоит лишь обнажённой грудью ощутить жар чужого, столь желанного тела. Чимин тянется дрожащими пальцами к чужой ширинке, скользя ладошкой по скрытой тканью эрекции. Сжимает слегка, выбивая жаркое шумное дыхание, и губу свою прикусывает от нетерпения. Сейчас, когда между ними вновь начинают зарождаться эти чувства, эта любовь, всё становится легче. Они оба буквально чувствуют, как разорванная нить вновь срастается, как её концы тянутся друг к другу навстречу, желая соединиться. И они помогают им, ощущая вновь это притяжение, соединяясь в жаждущем, столь откровенном поцелуе, переплетая языки. Цепляются друг за друга, словно утопающие, оставляя как можно больше отметин на смуглой коже. Царапины, укусы, невидимые следы поцелуев, от которых дрожь раскатывается по всему телу. Чимин стонет, взлетая высокими нотами куда-то в термосферу, а Чонгук рычит и хрипит, потому что душно. Душно и жарко, ибо страсть вспыхнувшая забирает весь воздух, а остатки раскаляет до такой температуры, что начинают гореть лёгкие. И любовники плавятся в этой духоте, растекаясь на кровати. Кровь дико бьёт в висках, от чего вены ощутимо пульсируют, а на коже появляется лёгкая испарина. Пальцы Пака скользят по сильной спине Чонгука, оглаживают сильные мышцы, втирая капельки пота в выпирающие позвонки, и, Боже, как же они скучали по этому. Джинсы летят вслед за рубашками. Нижнее бельё — тоже. И теперь, когда наконец-то кожа к коже, любовники, кажется, вовсе умирают, срывая последние ограничения со своих сердец и сознаний. Льнут ближе к друг другу, будто хотят слиться в одно целое, не в силах разорвать цепь лихорадочных поцелуев. Чонгук целует жадно, таранит языком жаркий и сладкий рот, и пальцами жёстко сжимает талию, будто боится, что прямо сейчас Чимин либо передумает и убежит, либо растворится, как это сделал несколько месяцев назад. Но Чимин всё ещё здесь, живой, тёплый и такой отзывчивый. Трётся пахом о живот и скулит в поцелуй, надломив брови. Какой же красивый. — Подожди, — шепчет Чон, понимая, что сейчас задохнётся к чертям. — Нам нужно тебя подготовить. Чимин, стой… Вот только Пак сейчас слишком жаден и останавливаться точно не хочет. Поэтому обвивает опять всеми конечностями, будто лианами, давит пальцами на затылок, заставляя целовать себя до белых пятен перед глазами, чтобы голова кружилась от недостатка кислорода. — Не волнуйся, — выдыхает жарко и ладонью скользит по чужому торсу вниз, ощущая пальцами напряжённые мышцы. — Я чист. Просто возьми меня. — Для кого готовился? — Тебя вспоминал, — признаётся Чимин, не имея сейчас сил что-то выдумывать, и резко выгибается, громко вскрикнув, когда ощущает болезненный укус на своём плече. Перед глазами всё начинает кружиться и темнеть, потому что их обоих возбуждает эта сладкая, лёгкая боль. — Сегодня же наш день. — Хочешь сказать, что всё это время ласкал и вспоминал меня, малыш? — Именно так. — Ненавижу тебя сейчас, Пак Чимин. — Я знаю, — посмеивается он и откидывается расслабленно на матрац, когда Чон просит подождать. Чимин улыбается, будто совсем ума лишился (а, скорее всего, так и есть), пытается восстановить тяжёлое дыхание, пока Чонгук роется в шкафу в поисках забытой богом смазки, а затем и вовсе смеётся от души, когда слышит удар бутылочки об пол и тихую, шипящую брань. — Руки трясутся? — Замолчи и ложись выше, пока я тебя не наказал, — рычит Чон, хотя оба прекрасно знают, что он до ужаса смущён. Чимин кивает и меняет послушно положение, разводя ноги призывно в стороны, чтобы Чонгуку было удобнее. От волнения пальцы скребут простынь под собой чуть ли ни до дыр, а губы уже все искусаны от желания скорее избавиться от тянущего возбуждения. Чонгук выливает на пальцы смазку, а затем, нависнув, аккуратно проталкивает средний палец в горячее нутро, из-за чего Пак вздрагивает и хихикает, будто девица какая-то. Концентрированные счастье и милота в одном флаконе. — Холодно. — Потерпи, — улыбается мягко Чон и прижимается губами к шее, где уже успел налиться кровью очередной укус. Целует мягко, отвлекая от того, что происходит ниже, и ведёт языком, слизывая капельки пота, словно это какой-то напиток божий, чудодейственный. Чимин действительно невероятно узкий, из-за чего даже становится страшно. Не порвать бы случайно. Поэтому Чон соскребает всю свою выдержку на подготовку, ощущая, как терпение начинает трещать и разрываться по швам, когда Чимин начинает елозить и стонать от желания, стоит трём пальцам надавить на гладкие стенки, растягивая проход. — Я готов. Чон, прошу, мне нужно, не издевайся, — практически всхлипывает Чимин и тянет на себя, чтобы ворваться языком в чужой рот и выплеснуть хотя бы в поцелуй всё своё желание. Жмурится, смаргивая собирающиеся вновь слёзы, а затем вскрикивает совершенно бесстыдно, когда ощущает, как пальцы заменяются обильно смазанной лубрикантом головкой. Чонгук шипит и сам ощущает, что непозволительно туго, видя перед собой целые созвездия, галактики, взрывающиеся одна за другой. А Чимин, слишком упёртый, насаживается ещё сильнее, сквозь боль, потому что больше не может терпеть. Сцепляет зубы практически до скрежета и выдыхает облегчённо только в тот момент, когда ощущает ягодицами напряжённые бёдра. — Почему ты всегда такой, — рычит Чон, на что Чимин лишь улыбается, зажмурившись, и дышит через раз. Вот же мазохист. Но хотя бы успокоился. Только теперь у Чона внутри всё зудит, подгоняя, побуждая двигаться, но он отчаянно кусает в кровь губы, не позволяя себе сдвинуться ни на миллиметр, чтобы дать Чимину время привыкнуть. — Давай, — выдыхает через какое-то время Пак и ёрзает слегка, чтобы было обоим удобнее. Прикрывает глаза, стараясь максимально расслабиться, вот только всё равно поскуливает изредка, потому что Чон всё же слишком большой для него. — Прости, — шепчет куда-то в плечо, на что Чимин качает головой и пальцы путает в волосах, слегка сжимая в кулачках, не позволяя отстраниться. — Всё в порядке. Только не останавливайся, — а затем окончательно откидывается на подушки, ощущая, как боль медленно отходит на второй план, а волны наслаждения вновь накатывают, увеличиваясь с каждым толчком, становясь всё больше и больше. Дышать нечем. У Чонгука внутри всё поджимается, когда он слышит эти сладостные стоны, по которым невероятно успел соскучиться. Он даже не помнит, когда у них был секс в последний раз, а потому сейчас, изголодавшийся, сходит с ума, на остатках терпения двигая тазом размеренно, вдумчиво и медленно, позволяя вкусить запретный плод обоим как следует. Растягивает не только Пака, но и этот момент единения, размазывая стоны обоих по опухшим от поцелуев и слёз губам. Чимину вредить после долгой разлуки совершенно не хочется, вот только никто не знает, как долго они оба смогут держать себя в узде. Как оказалось, не так уж и долго. Потому что Чимин требователен и капризен, пускай и дрожит весь мелко от прошивающего позвоночник искрами наслаждения. Он слишком умело виляет бёдрами, доводя мозг до кислородного голодания, а сердце — практически до остановки. Чонгук действительно боится, что умрёт сейчас от инфаркта, ибо эмоции слишком остро ощущаются, разрезают внутри всё тупым ножом. И это настолько сладкая, настолько желанная боль, что выть в потолок хочется, скулить раненным волком, напевая серенады своей красавице-подруге в небе. Чимин сейчас действительно похож на таинственную луну со своими разметавшимися по подушке серебряными волосами и шальным блеском в глазах, будто свет отражается на ровной водяной глади. — Чонгук, ради всего святого, перестань уже думать, — вымученно стонет Чимин прямо в губы и тянется руками ниже, сжимая в своих ладонях упругие ягодицы Чона. Давит слегка, подталкивая, и одновременно своими бёдрами двигает, позволяя войти до конца. — Возьми меня, прошу. Мне нужно-ах! Просьба тонет в громком, протяжном стоне, потому что даже у Чонгука не столь хорошая выдержка, чтобы сопротивляться прямым мольбам. А потому юноша резко входит в податливое тело до шлепка кожи об кожу, скользит обратно назад более медленно, а затем вновь вжимает Чимина в кровать, из-за чего тот вскрикивает и сжимается весь, давя острыми коленками на бёдра Чона. — Ещё, — просит, прикрыв глаза и надломив брови. — Гуки, детка, прошу. Ещё. И Чонгук даёт. Даёт так, что кровать начинает жалобно скрипеть под двумя изголодавшимися, горячими телами, а стены спальни вновь пропитываются звонкими стонами, шлепками и приглушённым рычанием. Чон, будто зверь, вгрызается в шею, плечи Чимина, двигая тазом так быстро и мощно, насколько позволяют силы, а Чимин всхлипывает и шепчет, кричит и снова шепчет имя своего любимого, кажется, окончательно сходя с ума. Страсть накрывает обоих с головой, сшивает души новыми, крепкими нитями, которые решится порвать только безумец. И, кажется, они нашли наконец для себя тот самый рай, когда двигаются слаженно, стараясь подарить себе и друг другу как можно больше наслаждения, неотрывно смотря друг другу в глаза. — Чим, я так… Боже-е, — практически взвывает Чон, склоняется, одичало слизывая капельки пота с шеи Пака, что доводит того до исступления. Он брыкается, смазывая точность движений до минимума, а затем резко застывает, прижимая ногами бёдра Чонгука, а руками — голову к шее, не позволяя отстраниться. Чимин бурно кончает, пачкая их животы, а затем, обессиленный, опадает на подушки, хныкая, когда ощущает возобновившиеся толчки. Пак, кажется, сейчас вовсе в своей вселенной. Отвечает лениво на поцелуи, едва находя в себе силы для того, чтобы двигать тазом, и дрожит весь, когда головка скользит прямо по простате, растягивая судорогу после оргазма до максимума. Чон рычит что-то на ухо, шепчет смазанный бред, сбиваясь на рваные, судорожные толчки, полностью теряя темп, а затем стонет глухо, гортанно и до дрожи возбуждающе, кончая прямо в Чимина. И кому-то покажется, возможно, это до безумия грязным, но Пак довольно улыбается, чувствуя в себе инородное тепло и наполненность. Он мягко гладит своего несносного донсена по макушке и глаза прикрывает, стараясь восстановить дыхание. — Не уходи только, — хрипит он и кашляет слегка, потому что, кажется, хорошо себе голос сорвал. — Даже не собирался. В тебе слишком уютно. — Извращенец, — посмеивается Пак. Шлёпнуть бы сейчас за такие признания хорошенько, вот только сил совершенно не осталось после прожитых истерики и секса. Тело измоталось конкретно за этот прошедший час или даже более. Чим сейчас не в состоянии включить свои биологические часы. — Сам себе такого выбрал и взял, — пожимает плечами Гук, а затем, замерев на пару мгновений, поднимает голову с груди Пака, чтобы обеспокоенно посмотреть на выражение лица. — Возьмёшь ведь обратно? — Если только вновь не будешь на меня срываться и пропадать на работе. — Новой работе. — Плевать я хотел. Ты только мой, делить я тебя ни с кем и ни с чем не собираюсь. Понятно тебе? — открыв глаза, хмурится Чимин, но хватает его ненадолго. Потому что Чонгук расплывается в такой довольной улыбке, что внутри всё сжимается в сладкой боли. — Я скучал по тебе, Минни. — Именно поэтому я и вернулся, глупый, — смягчается наконец Чимин и тянет на себя, чтобы оставить на губах нежный поцелуй. — Не бросай меня больше никогда. — Обещаю. — Чем докажешь? — Увидишь, Минни. Обязательно увидишь. И Чимин действительно видит. Только уже через несколько долгих, но счастливых лет совместной жизни. Когда стоит посреди парка развлечений с телефоном в руках, чтобы сфотографировать двух главных мужчин своей жизни — мужа и приёмного, но столь горячо любимого малыша, измазывающего со звонким смехом своего отца в сладком клубничном сиропе. И Чимин нисколько не жалеет о том, что они бросили свою прошлую жизнь там, в Сеуле, поставив на кон абсолютно всё, чтобы найти своё счастье совершенно в чужой стране в виде маленького ангелочка, ради которого оба готовы отдать свои души и сердца. Собственно, как и за друг друга.