Услуга

      – Грантер! Хочешь оказать мне услугу?       – Какую угодно! Могу даже почистить тебе сапоги, – неуклюже пошутил тот, и его лицо исказила привычная усмешка, которая всегда так раздражала Анжольраса. Подобные комментарии всегда ставили в тупик невосприимчивого к плоскому юмору революционера. И в этот раз он подумал, что лучшим уроком для этого несносного пьяницы будет заставить Грантера все же ответить за его же неуместную шутку.       Проследив взглядом за покидающим комнату Курфейраком, последним из «Друзей азбуки» получившим свое поручение, Анжольрас поставил ногу на деревянный стул и, скрестив руки на груди, холодно сказал:       – Давай. Начинай.       Он ожидал, что Грантер, как всегда, пробубнит обиженно нечто вроде своего обычного «ты неблагодарен» и удалится в дальний угол комнаты со стаканом абсента. Но этого не произошло. Пьяница лишь недоверчиво взглянул на своего Аполлона, сейчас действительно напоминавшего этой самоуверенной позой величественную греческую статую, и, очевидно, решив, что тот вполне серьезен в своих намерениях, усмехнулся и склонился над его ногой.       Анжольрас вздрогнул от удивления и неожиданности, когда тонкие пальцы вцепились в его голень, и уже почти пожалел о том, что затеял все это. Его реакция не осталась незамеченной для Грантера, который, издал короткий самодовольный смешок. Аккуратно достав из своего кармана носовой платок, он нарочито медленно раскладывал его и затем смачно плюнул в белую ткань, вызывая на лице Анжольраса гримасу отвращения.       – Довольно, Грантер, – строго сказал тот, чувствуя, что ситуация начинает выходить из-под контроля. Он ни в коем случае не собирался доводить дело непосредственно до чистки сапог. В конце концов, это, как минимум, противоречило его республиканским убеждениям.       Но у Грантера были свои планы. Не переставая хитро улыбаться, он вдруг опустился перед Анжольрасом на колени и резко наклонился вперед так, что у того в момент создалось неприятное ощущение, что Грантер собирается поцеловать его сапог.       – Ты с ума сошел! – выкрикнул Анжольрас, отталкивая захохотавшего пьяницу так, что тот повалился на пол, но смеяться не перестал. Лидер «Друзей азбуки» убрал ногу со стула, сурово возвышаясь над смеющимся Грантером:       – Имей хоть немного гордости!       – У меня нет гордости во всем, что касается тебя, – улыбаясь, ответил тот, все же поднимаясь с пола и отряхиваясь от пыли.       Анжольрас поморщился и сказал то, что всегда говорил в тех случаях, когда выносить Грантера становилось уже выше его сил:       – Иди проспись.       И с этими словами он развернулся к нему спиной и отошел к столу, показывая, что с шутками покончено. Сегодня ему предстояло еще много дел: зайти к товарищам из Кугурды и постараться успеть и к Менской заставе, – раз Мариус не пришел, придется идти туда самому. Раздумывая, как лучше это сделать, и перебирая разбросанные по столу бумаги и заметки с основными тезисами для выступления, Анжольрас уже и думать забыл о Грантере. Но тот сам напомнил о себе.       – Дай и мне какое-нибудь поручение – я справлюсь! – выпалил он. – Что ты говорил? Нужно отправиться к Менской заставе? Я могу быть полезен, вот увидишь!       Анжольрас даже не повернул головы в его сторону, высказывая крайнюю степень своего презрения:       – Не вмешивайся в наши дела. Потягивай абсент. Так ты принесешь максимум пользы, на которую способен.       Грантер даже вспыхнул от той резкости, с которой было встречено его бескорыстное желание помочь делу революции, - а изъявлял он подобное желание не так уж и часто. Руки сжимались в кулаки, а Анжольрас все так же методично и спокойно возился со своими записями и листовками.       – Ты слишком жесток ко мне.       – Я жесток ко всем. И к себе тоже, – безразлично отозвался тот, больше увлеченный собственными бумагами, чем этим разговором.       – Я могу быть полезен, – упорствовал Грантер, но услышал лишь категоричное:       – Сомневаюсь.       – Вот ты увидишь… – прошептал он.       С облегчением решив, что разговор окончен, Анжольрас вновь погрузился в сортировку собственных записей, не замечая, как Грантер вдруг оказался прямо за его спиной.       – Мой Аполлон, – прошептал он прямо ему в ухо, и Анжольрас вздрогнул от неожиданности, впрочем, тут же приходя в себя и собираясь в который раз повторить этому несносному пьянице, чтобы он прекратил называть его так.       Грантер и сам не знал, что нашло на него в ту секунду, скорее, это было просто желание позлить Анжольраса и сбить с него спесь, но он вдруг с несвойственной для него силой и решительностью вцепился в его плечи и, разворачивая опешившего революционера к себе лицом, накрыл его губы поцелуем. Оказавшийся сзади стол был весьма кстати – необходимость удержать равновесие и не упасть заставила Анжольраса инстинктивно вцепиться пальцами в его поверхность, что дало Грантеру несколько драгоценных секунд. И ему удалось углубить поцелуй, с силой надавив на челюсть своего неприступного бога. Но только его язык проник в рот Анжольраса, как тот все же нашел способ отстраниться, отталкивая Грантера локтем правой руки, а левой все так же цепляясь за стол, чтобы не оказаться в еще более уязвимом положении и не распластаться по деревянной поверхности.       – Ты сошел с ума?! – гневно крикнул Анжольрас, пытаясь освободиться от ненавистных ему объятий, что при данной расстановке сил представлялось весьма проблематичным. Ситуацию усугубляло также то, что в процессе борьбы Грантер оказался прямо между его разведенными ногами, и через неплотную ткань брюк неискушенный плотскими удовольствиями Анжольрас слишком хорошо ощущал жар его тела, на что его собственные годами подавляемые гормоны реагировали весьма бурно. Во рту все еще чувствовалось абсентовое послевкусие отравленной алкоголем слюны, а по щекам разливался жаркий румянец так несвойственный его вечно суровому лицу.       Грантер и не предполагал, что его шутка с поцелуем зайдет так далеко. Но участившееся дыхание Анжольраса, его мгновенно раскрасневшиеся щеки и, кажется, не самое яростное сопротивление давали возможность продолжать. И упускать подобный шанс было бы глупо.       С силой надавив революционеру на плечи, Грантер наконец почти опрокинул его на стол. Хотя Анжольрас все же умудрился занять относительно пока еще не самое унизительное положение, опираясь теперь пусть уже не на ладони, но хотя бы на локти, а не на лопатки.       – Отпусти меня! – вновь требовательно крикнул он, впрочем не подкрепляя свои слова какими бы то ни было активными действиями. Грантер же, уверенный в том, что теперь, кажется, все же нашел слабое место своего безупречного героя, больше не собирался подчиняться его приказам. Наоборот, навалился на него всем весом собственного тела, и Анжольрас вынужден был сдать свои последние позиции, наконец оказываясь прижатым спиной к поверхности стола. В этот момент его ступни инстинктивно оторвались от пола, чем не преминул воспользоваться Грантер, обхватывая пальцами одну из его ног чуть выше колена и обвивая ее вокруг собственной талии.       Их бедра соприкасались, и скрыть собственное возбуждение Анжольрас уже не мог. Какими бы чистыми и праведными не были его идеалы и убеждения, физиология требовала своего, и он чувствовал, как постепенно его разум отступает перед зовом инстинкта. И Грантер понимал это, кажется, слишком хорошо.       – Ну, что, Анжольрас, может быть, не так уж я и бесполезен?       Ослабив его галстук и расстегивая пуговицы на белоснежной рубашке, он аккуратно оголил нежную, будто выточенную из мрамора кожу на его шее. И проводя языком влажную линию от упрямого подбородка Анжольраса, задевая вздымающийся кадык, и останавливаясь в ложбинке между ключиц, Грантер был практически уверен, что сопротивление окончательно сломлено.       – Хочешь, окажу тебе еще одну услугу, Анжольрас?       – Нет, – хрипло ответил тот, хотя все в нем свидетельствовало об обратном. Глядя на его раскрасневшееся лицо и чувствуя его явное возбуждение, Грантер понимал, что победил. Но ему нужно было, чтобы его победу признал и сам Анжольрас. Ему нужно было услышать «да».       И поэтому он решился на крайние меры. Хитро улыбнувшись, он скользнул ладонью между его разведенных бедер, сквозь ткань брюк сжимая его член. Природа взяла свое, и с приглушенным вздохом Анжольрас изогнулся, в неосознанной судороге прижимая Грантера к себе еще теснее обвитыми вокруг его талии ногами. Тот же, чувствуя, какую реакцию вызывают его прикосновения, и сам практически потерял голову от нахлынувших эмоций. Но ему нужно было это чертово «да». И, наклоняясь к самому уху своего теперь уже не казавшегося таким неприступным лидера революции, Грантер, ухмыляясь, прошептал:       – Может быть, ты все же хочешь попросить меня о какой-то услуге, Анжольрас?       Свои слова он сопроводил еще одним недвусмысленным прикосновением к его паху.       Но в этот момент произошло то, чего Грантер совершенно не ожидал. Анжольрас вдруг отчаянно вцепился в его запястье, в слабой попытке отстранить его руку, и почти умоляюще прошептал:       – Прошу. Остановись.       Грантер не мог поверить своим ушам. Он смотрел на тяжело дышащего под ним Анжольраса, на его раскрасневшиеся щеки, влажные губы, чувствовал, как его член упирается ему в бедро, и совершенно не понимал, почему тот просил его остановиться. Грантер попробовал вновь прикоснуться к нему, но Анжольрас удержал его запястье, не позволяя это сделать.       – Пожалуйста, Грантер, прекратим это, – выдохнул он, теперь уже увереннее, упираясь рукой в его грудь в попытке освободиться и встать со стола.       – Чего ты боишься? Боли? Того, что кто-то узнает об этом? Я обещаю тебе, что я не допущу ни того, ни другого, – говорил тот, отчаянно пытаясь его удержать и одновременно понять причины столь странного поведения.       Но Анжольрас лишь отрицательно покачал головой. И в следующую секунду ему все же удалось собрать остатки воли в кулак, оттолкнуть от себя Грантера и спуститься со стола.       Отвергнутый циник стоял рядом в полном непонимании. Он прекрасно видел, что Анжольрас хочет его, видел, как тот, цепляясь за стол, пытается восстановить дыхание и унять дрожь во всем теле, видел, как его щеки пылают от внутреннего жара, растекающегося по венам. И Грантер думал о том, сколько же силы воли было приложено к тому, чтобы сказать это «нет». Конечно, все говорили, что Анжольрас совершенно равнодушен к плотским удовольствиям, но в этот раз его неравнодушие было слишком очевидным. И Грантер никак не мог понять, что стоит за его отказом.       – В чем смысл, Анжольрас? В чем смысл так сдерживать себя? Или это я настолько тебе противен? – в отчаянии выпалил он.       – Нет, дело не в тебе. Я просто хочу остаться чистым.       Грантер уставился на него со злостью и непониманием. «Остаться чистым?» Он готов был захохотать от отчаяния, в который раз мысленно проклиная эти чертовы непоколебимые принципы и убеждения, бравшиеся в этой прекрасной белокурой голове непонятно откуда и не имевшиеся никакого разумного объяснения.       – Чистым для кого? – решил уточнить он, предвкушая в его ответе еще больше пищи для собственного цинизма.       – Для революции. Для республики.       – То есть для мостовой, на которую гвардеец выпотрошит твои кишки, я правильно понимаю?       Он нарочно попытался предположить самый отвратительно-страшный сценарий, впрочем, пугая этой картиной, скорее, себя самого, чем Анжольраса, который спокойно продолжал свою мысль:       – Например, Робеспьера с Элеонорой Дюпле связывали лишь платонические отношения возвышенной любви и нежной дружбы, потому что все силы он отдавал служению республике и…       – …спал с Сен-Жюстом, – вставил Грантер.       Анжольрас раздраженно закатил глаза.       – Если ты злишься из-за своей неудовлетворенной похоти… – начал он, но Грантер не дал ему продолжить, резко сокращая расстояние между ними, так что Анжольрас вновь оказался в опасном положении, слишком сильно облокачиваясь о стол.       – Похоть! Вот как ты это воспринимаешь, – в его голосе слышалась обида. – Как же ты все-таки слеп…       «Сейчас или никогда», – подумал Грантер и выпалил на одном дыхании:       – Я тебя люблю. Давно, – добавил он. – Ты не мог не заметить.       Анжольрас вздрогнул, посмотрел в его глаза с самым искренним изумлением и тут же опустил взгляд. Он действительно не мог этого не заметить. Об этом говорили все «Друзья азбуки», но все же он не мог до конца в это поверить, так как сам никогда не любил.       – Ты пьян, – пробормотал он.       – К сожалению для тебя, я сегодня на удивление трезв, – усмехнулся Грантер, и это действительно было так. – Я люблю тебя, – вновь повторил он. – Меня не заботит собственная похоть, я хочу удовлетворить твою. Если бы я видел, что тебе это противно, поверь, я бы не настаивал. Но твое желание, очевидно, Анжольрас, – прошептал он, проводя рукой по его бедру. – Позволь мне помочь тебе. Я же вижу, что ты хочешь этого.       Но Анжольрас был непреклонен.       – Я хочу лишь одного: победы революции, – упрямо возразил он, отстраняя его руку.       И Грантер отпустил его, отходя к стене и еле сдерживая собственную злость, вызванную этим абсолютно абсурдным с его точки зрения упрямством.       – Ладно, мой безупречно чистый Аполлон, – с сарказмом произнес он, отчеканивая каждое слово. – Я окажу тебе еще одну неоценимую услугу и удалюсь с твоих глаз долой. И пойду приведу себя в порядок. Ты, наверное, даже этого себе не позволяешь? Просто будешь стоять здесь и ждать, когда возбуждение пройдет само. Ты, наверное, никогда…       – Грантер! Ты забываешься! – гневно оборвал его Анжольрас, и тот действительно решил, что все же и правда перегнул палку, недоумевая, как он в принципе додумался сказать нечто подобное революционеру-девственнику, который так печется о своей «чистоте». Ничего больше не говоря, он угрюмо направился к выходу. Однако, остановившись у лестницы, ведущей на нижний этаж кафе «Мюзен», вновь обернулся к своему светловолосому богу и сказал:       – И все же ты не человек, Анжольрас. Но я все равно тебя люблю.       И ушел, будто нарочно громко топая, спускаясь по ступеням.       Когда звук его шагов стих, Анжольрас, которому больше не требовалось держать себя в руках, утомленно опустился на стул, прижимая ладони к горящим щекам, будто пытаясь избавиться от этого непривычного для него жара. Он не мог и предположить, что этот прежде презираемый им пьяница способен вызвать в нем такие эмоции. В глубине души он подозревал, что подобный отклик его тела на эти прикосновения вызван скорее не объективной привлекательностью Грантера, а просто тем, что он был первым, кто посмел преодолеть стену его неприступности и, дотронувшись до него, возбудить в нем годами сдерживаемые желания.       И Анжольрас не переставал думать о нем, об этом дне. И как бы он ни пытался вновь подавить потребности своего тела, теперь ему это было сделать гораздо сложнее. Но еще сложнее было выкинуть из головы взгляд Грантера, когда он сказал: «Я тебя люблю», хотя сам Анжольрас в любовь не верил.       И вроде бы внешне все было по-прежнему. Они больше не возвращались к этой теме, ничего подобного больше не повторялось, и все встало на круги своя – Анжольрас был опьянен надвигающейся революцией, а Грантер – вином. Но все же даже возбужденно говоря о том, какие перспективы перед ними открывает смерть генерала Ламарка, неустрашимый лидер не мог перестать думать о циничном вечно небритом и пахнущим дешевым вином Грантере, не мог заставить себя не смотреть на этого прежде презираемого им человека, тем не менее, заставившего его усомниться в его казавшихся нерушимыми убеждениях и идеалах.       И ему пришлось признать:       – Наверное, я все же более человек, чем ты думал. Чем думал я сам.       Грантер не мог поверить своим глазам, глядя на стоящего в его дверях Анжольраса. Он выглядел потерянным, одиноким и совсем не вязался с тем образом бесстрашного революционера, которого он привык видеть в нем. Еще днем этот прекрасный бог революции с жаром говорил, что завтрашние похороны Ламарка станут зарей новой эпохи, что народ поднимется, чтобы сбросить с себя путы тирании. Он мог быть Гракхом на Капитолийском холме, Сен-Жюстом, поднимающимся на трибуну конвента, но сейчас он был всего лишь утомленным бессонными ночами и долгими приготовлениями к завтрашнему восстанию двадцатидвухлетним юношей, плечи которого на миг согнулись под тем тяжелым бременем, которое он сам на себя взвалил.       – Грантер, можешь оказать мне услугу?       Вместо ответа он просто пропустил Анжольраса в свою квартиру, тем самым показывая, что любая его просьба будет выполнена.       – Завтра похороны генерала Ламарка. Хотя ты знаешь.       Грантер кивнул.       – Завтра начнется революция, – задумчиво-мечтательно сказал Анжольрас и посмотрел в ночное небо, будто ожидая, что в полночь на горизонте может вспыхнуть алое пламя зари.       – Я сделаю все, что ты скажешь! – с жаром воскликнул Грантер, думая, что просьба будет касаться завтрашнего восстания, и нетерпеливо ожидая указаний. Но Анжольрас странно молчал, нервно облизывая губы и стараясь не встречаться с ним взглядом. Казалось, что он боится вслух озвучить свою просьбу. И столь непривычно было видеть тень сомнения на этом словно высеченном из прекрасного мрамора лице.       – Я сделаю все, что ты скажешь, – вновь повторил Грантер, и Анжольрас наконец поднял на него свой ясный взгляд с видом человека, принявшего окончательно решение:       – Помнишь, ты когда-то сказал, что любишь меня. Это не изменилось?       Вопрос застал Грантера врасплох. Он ожидал чего угодно: планов о штурме Версаля, предложения начать новый поход на Бастилию, но никак не подобного вопроса. И замешательство Грантера подтолкнуло Анжольраса к ложным выводам.       – Если больше нет, то…       – Нет! Ты неправильно понял! Я люблю! – торопливо выпалил он, хватая Анжольраса за руку, будто тот мог сразу же уйти, получив отрицательный ответ. – Просто твой вопрос был немного неожиданным, – нервно рассмеялся он, смущаясь собственной несдержанности и отпуская его руку. – Но я люблю тебя. И это никогда не изменится.       Анжольрас кивнул.       – Тогда у меня к тебе просьба…       – Все-таки решил, что и я могу быть чем-то полезен? – не смог удержаться Грантер. Анжольрас посмотрел на него как-то странно, будто раздумывая, а стоит ли действительно ему доверять.       – Я сделаю все! В лучшем виде! – тут же воскликнул тот, улавливая его мысль.       – Я хочу провести эту ночь с тобой, – вдруг выпалил Анжольрас.       Выражения лица Грантера было не передать словами. Если бы ему сказали, что революция все же победила и была установлена республика всеобщего благоденствия, он и то удивился бы меньше. Но медленно приходя в себя, он подумал, что, возможно, просто неправильно понял смысл этой просьбы.       – А что ты имеешь в виду под «провести ночь»? – решил осторожно уточнить Грантер, но в следующую секунду все его сомнения были развеяны. Анжольрас решительно подошел к нему, взял за подбородок и накрыл его губы своими.       Его поцелуй был настойчивым, но неумелым. И в одно мгновение Грантер вновь увидел в нем не недосягаемого жреца революции, а обычного двадцатидвухлетнего мальчишку, отчаянно пытавшегося соответствовать своей непосильной задаче. И столько любви и нежности вызывал у него Анжольрас, который пытался вести в этом поцелуе, ничего не зная, ничего не умея, как собирался завтра вести за собой революцию, о которой, как и об аспектах плотского удовольствия, знал лишь понаслышке.       Между тем, Анжольрас торопливо взялся расстегивать его жилет. Эта спешка выдавала в нем лишь одно – волнение и неуверенность в себе, которые он так отчаянно пытался скрыть за решительностью собственных действий. И разрывая поцелуй, Грантер накрыл своей ладонью его дрожащие пальцы, с трудом справляющиеся с мелкими пуговицами на его жилете, и прошептал:       – Подожди.       – Прости. Ты не хочешь? – тут же предположил тот.       – Я не хочу только, чтобы ты спешил. Не надо волноваться. Успокойся.       – Я спокоен, – попробовал возразить Анжольрас, но столкнувшись с его насмешливым взглядом, признал свое поражение.       – Хорошо. Но ты же знаешь, что это для меня впервые. Я не совсем уверен в том, что я должен делать.       – Ты ничего не должен, – Грантер сделал ударение на последнем слове. – Просто расслабься. И получай удовольствие. Прибереги свои силы и волнение для завтрашней революции.       И Анжольрас посмотрел на него почти с благодарностью.       – Я, и правда, так устал командовать, – выдохнул он.       Грантер провел ладонью по его пылающему лицу. Он уже успел забыть, какой горячей может быть кожа его щек, в обычное время казавшихся словно выточенными из холодного мрамора.       – С каких пор ты решил, что окровавленным улицам Парижа не понадобится твоя чистота? – усмехнувшись, спросил он, пытаясь понять, насколько Анжольрас уверен в том, что делает.       – Комбефер, Курфейрак, все вокруг так увлеченно рассказывали о любви и ее прелестях. И я решил, почему бы и нет, – он отвел взгляд, и у Грантера возникло ощущение, что он врет. Но все же в целом эта версия звучала весьма логично, и особого смысла сомневаться в его словах не было.       – Почему же ты пришел с этой просьбой ко мне, а не к Комбеферу или Курфейраку?       – Они бы не поняли. Не поняли бы мою слабость.       Грантер тихо рассмеялся:       – Все-таки хорошо иногда быть пропащим пьяницей, которого нечего стыдиться.       – Прости, – тут же спохватился Анжольрас. – Я, наверное, слишком прямолинеен.       – Забудь. В любом случае я рад, что выбор пал на меня. Пойдем, – и мягко сжимая его запястье, Грантер повел его в сторону кровати, по пути до конца расстегивая свободной рукой собственный жилет.       – Сядь и подожди меня здесь, – сказал он, легко целуя его в щеку.       Но Анжольрас не мог сидеть просто так и, когда Грантер вернулся с флаконом оливкового масла, он уже полностью успел снять с себя и жакет, и галстук, и рубашку, сейчас наклоняясь к сапогам. Но заметив Грантера, замер в нерешительности, рассматривая флакон в его руке, и по его прекрасному лицу с точностью нельзя было определить, насколько он догадывается о предназначении данного предмета.       Поставив масло на тумбочку, Грантер опустился перед сидящим на кровати Анжольрасом на колени, обхватывая его левую голень, чтобы снять с него сапог.       – Я сам могу это сделать, – запротестовал тот, смущенный подобным поведением.       – Не сомневаюсь, – усмехнулся Грантер, уверенно потянув его сапог вниз за голенище. Он намеренно растягивал этот процесс, нежно скользя рукой по его колену, голени, снимая сапог до конца и оголяя его ногу, забираясь ладонью под штанины его брюк и нежно проводя пальцами по выступающим костям лодыжки.       Не сдерживая вздох удовольствия, Анжольрас откинулся назад, ложась спиною на кровать.       – Мне кажется, ты питаешь какую-то нездоровую любовь к моим сапогам, – тихо рассмеялся он, когда Грантер принялся проделывать все то же самое с его правой ногой.       – Я питаю нездоровую любовь ко всему, что касается тебя, – ответил тот, на секунду отвлекаясь от своего дела и медленно скользя ладонью вверх по его бедру и накрывая его пах. – И я рад, что тебе нравится, – усмехнулся он, чувствуя его нарастающую эрекцию, и слыша, как Анжольрас, смущенно улыбаясь и закрывая глаза ладонью, шепчет:       – Очень.       Наконец закончив с сапогами, Грантер поднялся с пола и застыл не в силах оторвать взгляд от обнаженного по пояс Анжольраса, настолько прекрасен он был и настолько нереальным все это казалось ему самому. Будто одно прикосновение к безупречному телу его личного бога могло обратить эту сладкую иллюзию в ничто.       – Ты словно прекрасный цветок, – выдохнул Грантер не в силах сдержать собственное восхищение.       – Не самый лучший комплимент мужчине, – тихо рассмеялся Анжольрас, смущенный его взглядом, в котором он видел столько нежности одновременно с непривычным для него почти животным желанием, которое и пугало, и приводило в восторг. Грантер между тем начал избавляться от собственной одежды.       – Мы забыли потушить свечу, – вдруг сказал Анжольрас, перемещаясь на кровати и теперь упираясь локтем в подушку. Комнату эта свеча освещала плохо, но стояла на столе рядом с постелью, поэтому света было достаточно, чтобы они могли видеть и изучать тела друг друга вплоть до деталей.       – Она сама погаснет, – сказал Грантер, таким образом, отвечая отказом на его завуалированную просьбу. – Или я тебе настолько противен? – улыбнулся он, понимая, конечно, что дело совсем не в этом, но ему доставляло бесконечное удовольствие смущать своего обычно непреклонного в собственной суровости Аполлона.       – Нет, я просто… – запнулся тот, не находя слов для ответа.       – Тогда пусть она погаснет сама, – прервал его Грантер. – Не лишай меня возможности видеть твое лицо, – с нежностью сказал он, склоняясь над Анжольрасом и дотрагиваясь до его щеки. – Кто знает, возможно, в последний раз. Потому что я не верю в победу твоей богом проклятой революции.       – Она благословлена богом, – прошептал тот, целуя его ладонь.       – Как скажешь. Сейчас и всегда все, как ты скажешь, – ответил ему Грантер, аккуратно опускаясь на его напряженное тело. И убирая мокрые кудри с его лба, накрыл его рот своими губами. Этот поцелуй был уже более долгим, более размеренным. Грантер проглатывал тихие стоны, которые издавал Анжольрас, пока его рука скользила по его обнаженной груди и животу, опускаясь все ниже. Расстегивая его брюки и обхватывая ладонью его затвердевший член, Грантер почувствовал, как рефлекторно выгибается под ним гибкое юношеское тело. Анжольрас откинул голову назад, и поцелуй был мгновенно разорван, и в эту же секунды с его ярко-алых губ сорвался стон, прозвучавший непривычно громко в окутавшей их обоих тишине. И словно стыдясь этой неожиданной для него самого реакции, Анжольрас поднес руку к губам, легонько прикусывая кожу на своем запястье и сдерживая рвущиеся наружу вздохи, вызываемые умелыми прикосновениями Грантера, избавляющего его от остатков одежды.       – Как ты хочешь это сделать?       – Хочу, чтобы ты вел, – ответил Анжольрас в своей весьма обтекаемой манере.       – Я могу вести и в том, и в другом случае. Ты вообще понимаешь, о чем я спрашиваю? – решил удостовериться Грантер.       – Я не настолько несведущ в этих вещах, как ты думаешь.       – Тогда, может, ответишь мне наконец прямо, без всякой двусмысленности?       – Хочу, чтобы ты был сверху.       – Я могу быть сверху и в том, и другом случае, – отозвался Грантер, хитро улыбаясь. Он понял, что скрывается за этими словами, но ему слишком нравилось мучить Анжольраса, наслаждаться этим раздраженным смущением на его лице и почему-то хотелось в итоге услышать из его уст нечто, что заставило бы его непреклонного до этой ночи бога покраснеть еще больше.       – Я хочу принадлежать тебе, – наконец выдохнул тот. Все же Анжольрас остался верен себе. Хотя при всем своем цинизме Грантер не мог не признать, что эта целомудренная фраза, произнесенная почти шепотом, будто пронзила его насквозь, отдаваясь цепью мурашек, скользнувших по спине.       – Такой ответ тебя устраивает?       – Более чем.       Аккуратно, но настойчиво разводя его бедра, Грантер уперся коленями в простыню, устраиваясь между его ног, и потянулся за флаконом масла, оставленным на тумбочке.       – Ты уверен, что хочешь именно так? Может быть немного больно, – предупредил он, одновременно выливая масло себе на пальцы. Несколько крупных капель соскользнуло с его руки вниз. И Грантер готов был кончить уже от того, как сокращаются мышцы живота Анжольраса, когда эти капли падают на его обнаженную кожу.       – Ты несколько минут выпытывал у меня, чего я хочу, а теперь собираешься еще столько же спрашивать о том, насколько я в этом уверен? – улыбнулся Анжольрас. – Боль – это последнее, чего я боюсь.       Грантер обхватил своими скользкими пальцами его ногу, закидывая ее себе на плечо, а вторую заводя за собственную талию. Анжольрас снова попытался закрыться от него тыльной стороной ладони, однако Грантер мягко, но настойчиво убрал его руку.       – Я хочу видеть твое лицо, – прошептал он, понимая, что это единственный способ узнать о том, нравятся ли Анжольрасу его прикосновения или же скорее вызывают дискомфорт, потому что сам он вряд ли бы признался в том, что ему больно. Прижимая пальцы ко входу в его тело, Грантер прошептал «расслабься», аккуратно проталкивая один из них внутрь. Анжольрас вздохнул от непривычных ощущений, и Грантер почувствовал, как вопреки его совету, его мышцы напрягаются вновь.       – Расслабься, – еще раз повторил он, чувствуя, как тело его партнера медленно откликается на его просьбу. – Тебе больно?       – Нет.       – А так? – Грантер добавил еще один палец, чувствуя, как по телу Анжольраса прошла дрожь, и видя, как его рот открылся в немом вздохе.       – Ты слишком беспокоишься. Мне хорошо, – услышал он приглушенный шепот, воспринимая его, как позволение переходить к следующему шагу, и начиная аккуратно двигать пальцами внутри его тела, медленно разводя и сводя их вновь, под аккомпанемент едва слышных вздохов Анжольраса, кусающего собственные губы. Затем он добавил еще один палец, все также внимательно следя за лицом своего неопытного любовника. Наконец решив, что подготовил его достаточно, и одновременно изнывая от желания сам, Грантер вновь потянулся за маслом, обильно смазывая им собственный член.       – Постарайся расслабиться, – прошептал он, прижимаясь головкой ко входу в тело Анжольраса. Проведя скользкой рукой по его животу, он почувствовал, как мышцы медленно оседают под его пальцами.       – Готов?       Анжольрас кивнул, комкая в ладонях стянутую ткань простыни.       – Я бы предпочел, чтобы ты держался за меня, а не за простынь, – прошептал Грантер, чувствуя, как дрожащие от нервного напряжения руки, ложатся ему на плечи. И он подался вперед, с усилием медленно входя в узкое юношеское тело. Анжольрасу не удалось сдержать болезненный стон, и одновременно с пальцами намертво вцепившимися в его плечи Грантер почувствовал резкое сокращение мышц вокруг своего члена. Это ощущение сводило с ума, но он знал, что напряжение в данном случае лишь причиняло его партнеру излишний дискомфорт. Грантер замер, наклоняясь к его лицу и целуя его покрытый мелкими капельками пота лоб.       – Одно твое слово, и мы прекратим. Есть другие, менее болезненные способы доставить друг другу удовольствие.       Грантер уже пожалел, что не предложил ему это раньше.       – Ты печешься обо мне, словно я какая-то изнеженная мадемуазель. Я же сказал, что хочу так. Продолжай. Мне не больно.       Наверное, Анжольрас все-таки лукавил, но Грантер почувствовал, как его мышцы все же действительно расслабляются, и член наконец входит в его тело относительно легко до самого конца.       Понимая, что уже окончательно надоел Анжольрасу со своей гипертрофированной заботой, он все же с беспокойством взглянул в его лицо, пытаясь прочитать по нему ответ на свой молчаливый вопрос.       – Сейчас… Дай мне пару секунд… – почти задыхаясь, прошептал тот. И чтобы снизить болезненность ощущений, Грантер провел своей скользкой рукой по его члену, лаская его медленно и размеренно, чтобы не заставить Анжольраса кончить раньше времени.       Наконец он услышал тихое, но уверенное:       – Ты можешь продолжать.       Подчиняясь, Грантер начал осторожно двигаться в его узком теле. Пальцы Анжольраса, сначала до боли впивавшиеся в его плечи, постепенно расслаблялись. Его руки скользили выше, запутываясь в его темных волосах, а с губ срывались стоны, которые он уже не пытался сдерживать.       Это сводило Грантера с ума. Сама ситуация сводила его с ума. Эти стоны, влажные полуоткрытые губы, испарина на его лбу. Раскрасневшаяся кожа больше не походила не белый безжизненный мрамор. И огромные расширенные глаза смотрели на него уже не с решительностью революционера, не с презрением праведника по отношению к грешнику, а с диким желанием только что познавшего страсть любовника.       – Я люблю тебя. Ты прекрасен, – сбивчиво шептал ему Грантер, больше не сдерживая себя и максимально ускоряя темп движений внутри его тела, как и ритм своей ладони на его члене. Анжольрас ничего ему не отвечал, но его искусанных губ, его горящего взгляда и разметавшихся по подушке мокрых кудрей Грантеру было более чем достаточно.       Анжольрас в силу своей неопытности все же кончил раньше, выгибаясь навстречу Грантеру и с легкой улыбкой на губах, шепча его имя. Чувствуя сокращение мышц его тела и сходя с ума от этого шепота, Грантер наконец через пару толчков кончил и сам, утомленно падая на сбивчиво дышащего под ним Анжольраса и прижимаясь губами к его прекрасному лбу.       Свеча все-таки догорела. Они лежали в полной темноте, и Грантер слушал, как медленно восстанавливается дыхание его возлюбленного Аполлона, черты которого выравнивались с каждым вдохом и с каждым вдохом он вновь, кажется, становился все более недосягаем. Анжольрас натянул на себя одеяло и повернулся набок к нему спиной. И словно теряя его и желая остановить этот необратимый процесс, Грантер мягко обвил его грудь руками, прижимая его к себе.       – А все-таки почему? – тихо спросил он, легко целуя его в затылок.       – О чем ты? – не понял Анжольрас.       – В прошлый раз ты так пламенно говорил о своей чистоте, а сегодня пришел ко мне сам. И еще, знаешь, может это глупости, но мне странно видеть тебя ведомым. Ты отдался мне, Анжольрас. В этом что-то есть. По крайней мере, мне в этом что-то видится.       – И что же тебе видится?       – Что и ты тоже что-то ко мне испытываешь, – улыбнулся Грантер. – Прости мне мою фантазию.       – Не тешь себя ложными надеждами, – тихо, но уверенно ответил ему Анжольрас. – Я не умею любить.       – Возможно, ты просто сам не хочешь себе этого позволить.       – Возможно, – прошептал он.       И Грантеру показалось, что его неприступный бог только что почти признался ему в любви.       Он зарылся лицом в его светлые волосы, вдыхая их дурманящий запах и закрыл глаза. Но вдруг вспомнил, что прежде чем заснуть, ему непременно нужно было получить ответ еще на один вопрос.       – Ты сказал, что боль – это последнее, чего ты боишься. А что же первое? – прошептал он в темноте.       Анжольрас молчал, и Грантер уже подумал, что он спит, как вдруг услышал его тихий ответ:       – Я боюсь завтрашнего дня.       Наверное, это было самое страшное, что только можно было от него услышать. Еще крепче прижимая его к себе, Грантер пообещал:       – Я не отпущу тебя на баррикады.       Но они оба понимали, что это всего лишь слова.       И уже с первыми лучами солнца Анжольрас встал с постели, освобождаясь из его объятий, и Грантеру оставалось лишь молча и покорно следить, как он подходит к тазу для умывания, как капли воды стекают по его прекрасному телу, блестя в лучах восходящего солнца, и как он медленно одевается, чтобы отправиться на смерть.       – Прощай, – улыбнулся ему Анжольрас, направляясь к двери.       – До встречи на баррикаде, – ответил Грантер.       Анжольрас остановился и внимательно посмотрел на него.       – Грантер, сделаешь для меня еще кое-что?       – Почистить тебе сапоги перед уходом? – рассмеялся тот, встречаясь с гневно сверкнувшим взглядом Анжольраса, которому шутка явно пришлась не по душе. Вздохнув, Грантер встал с кровати и, обмотавшись одеялом, подошел к своему Аполлону, говоря уже совершенно серьезно:       – Все что угодно, ты же знаешь.       – Держись подальше от баррикад.       Грантер был немало удивлен этой просьбе.       – Плохой из тебя предводитель восстания, – заключил он, смеясь. – Ты должен, наоборот, агитировать меня идти туда и умирать за свободную Францию.       Анжольрас покачал головой.       – Это не твоя битва, Грантер. Ты же не веришь во все это. Я не хочу, чтобы ты умирал… – на миг показалось, что он остановится на этих словах, но Анжольрас все же добавил: – …просто так.       Грантер усмехнулся и пожал плечами.       – Я верю в тебя. И мне этого достаточно.       Анжольрас решительно тряхнул головой, не настроенный сейчас обсуждать его чувства к себе.       – Так ты выполнишь мою просьбу, Грантер? – почти грозно спросил он, будто это была вовсе и не просьба, а приказ. И, наверное, первый раз в жизни Грантер выдержал его суровый взгляд до конца, и, улыбнувшись, ответил:       – Кажется, это единственное, что я все же не смогу сделать для тебя, Анжольрас.