Вечер. Ваза. Вожделение.

      — У вас зарубежную литературу ведет Иван Александрович?       По середине относительно небольшой аудитории стоял молодой преподаватель (на вид ему было не более тридцати лет), сложив руки за спиной, и с оживлением пытался донести информацию до внимательно (а, может, и не очень) слушающих его студентов.       — Да,— словно бы в один голос ответили все двадцать с чем-то человек. Мужчина улыбнулся краешками губ.       — Так это же замечательно! —неожиданно с еще большим воодушевлением воскликнул преподаватель. В его темно-карих, почти черных глазах мгновенно вспыхнуло пламя азарта.— Замечательно, что только один человек несет ответственность за ваши умы,— добавил он, заметив недоумевающие взгляды, устремленные на себя. — А что вызывает у вас Иван Александрович?       Ответом мужчине послужила тишина, а, точнее, смущенное хихиканье и перешептывание студенток. Семинар постепенно начинал превращаться в лекцию, на которой лектору свойственно вести живую беседу как бы самому с собой.       — Помимо романтических чувств, которые он вызывает абсолютно у всех.       Вот теперь в аудитории наметилось оживление: студентки (а их было преобладающее большинство) начали без стеснения шептаться и хихикать, то и дело посматривая на преподавателя. Стоит ли говорить, что так называемых слэшеров среди этих представительниц прекрасного пола было более чем достаточно?       — Ну, хорошо, хорошо. А, допустим, нам нужно было бы представить его в виде какого-то предмета. Что по-вашему это было бы?       — Ваза,— после некоторого раздумья лаконично ответил парень, если не ошибаюсь, Ярослав. Да, он был одним из немногих мужчин в той аудитории.       — Ваза?! Замеча-а-ательно!— с еще большим (хотя, куда уж больше?) восхищением воскликнул преподаватель и поправил очки. Зачем я делаю на этом акцент? Я не знаю. Но поправляет он их…приподнимает средним пальцем. Можно подумать, что он ненавязчиво посылает своих подопечных. Кто знает, может, так и есть…       Ах, да, я совершенно забыл представиться сам и познакомить вас с человеком, разыгрывающим настоящее театрализованное представление перед группой студентов. Двумя группами студентов.       Меня зовут Марк. Марк Шереметьев, здравствуйте. Полагаю, я могу быть знаком вам по своим «запискам сумасшедшего», а именно, по записям своего личного дневника. Если же нет, то вот он я, прошу любить и жаловать. Но я вовсе не так интересен, как мне бы хотелось о себе думать.       Давайте лучше поговорим об этом высоком, красивом, сексуальном мужчине с глубокими карими глазами, сильной проседью, которая, однако, только придает ему некоего шарма, с очаровательной улыбкой и низким голосом, который разливается по аудитории, словно мед, затекает в уши и обволакивает рассудок. Этот голос можно слушать вечно. И при этом абсолютно не важно, что именно им произносится. Лишь бы этот человек говорил. Я упоминал его сексуальность? Кажется, да.       Но простите, я снова увлекся. Со мной такое случается, когда я не могу сдержать эмоции. В общем, знакомьтесь: Гейченко Сергей Алексеевич, преподаватель литературоведения.       Боже, да. У этого мужчины даже имя и фамилия говорящие.       Но тем не менее в комплекте с этим земным воплощением эроса идет жена и маленький ребенок. Печально, печально. Я почти уверен, что каждая четвертая студентка просто обмирает по этому Гейченко. И я с легкостью могу понять эту каждую четвертую: он прекрасен.       Погодите-ка... о чем я говорил? Ах, да, о вазе. Давайте, пожалуй, вернемся к ней. О моей же феноменальной влюбчивости вы можете узнать из записей (это вовсе не самореклама).       — А по-вашему, какая он ваза? Изящная фарфоровая китайская с элегантным цветочным узором или японская ваза цвета родного пепелища? — между тем продолжал преподаватель. Похоже, в этот раз он действительно озадачил студентов, все как-то разом зашевелились, начали обсуждать предложенную тему. А Сергей Алексеевич с улыбкой наблюдал за копошением, сложив руки на груди. Когда шум немного затих, он продолжил говорить, размеренно ступая по полу и словно измеряя аудиторию шагами. В конце концов мужчина остановился спиной к двери и сцепил сзади руки в замок, все еще без умолку перемывая косточки несчастному Ивану Александровичу.       И не совсем понятно, сколько бы он еще мог это делать, если бы на пороге аудитории не появился предмет столь активного обсуждения. Студенты, только лишь завидев его, дружно засмеялись, но Гейченко был настолько увлечен своими рассуждениями, что даже не заметил оживления в массах. Иван Александрович облокотился о дверной косяк, держа в руках небольшую стопку бумаг, и молча смотрел на коллегу, не сдерживая, однако, ухмылки.       Неизвестно, сколько бы эта неловкая сцена продолжалась, если бы кто-то не решился ее прервать. И этим кем-то был я, конечно же.       — Здравствуйте, Иван Александрович,— здороваюсь, мило, насколько умею, улыбнувшись. Преподаватель кивнул в знак приветствия и снова посмотрел на Гейченко, который, стоило мне произнести имя и отчество самого молодого педагога(и не самого страшненького, хочу отметить),резко замолк и развернулся на сто восемьдесят градусов.       — Ох, Иван Александрович! — с не менее радостной, чем до этого момента, улыбкой воскликнул Сергей Алексеевич.       — У меня к Вам тут дело. Насчет предметов.       — Это срочно?       — В общем-то да. Можно Вас на минутку, Сергей Алексеевич?       — Сидите тихо,— пригрозил преподаватель и вышел следом за коллегой. Стоит ли говорить, что мое пидорско-слешерское сердечко сделало кульбит в тот момент, когда дверь за обоими педагогами закрылась? И ладно бы они вернулись сразу. Но их не было достаточно долго. Все бесились, а я с замиранием сердца смотрел на дверь.       Неужели они?.. Да нет же. Это все моя фантазия. Гейченко женат, да и живем мы в прекрасной России, стране гомофобов. И даже не в фильме. Проще говоря, у шипперов нет ни шанса на осуществление своих шипперских надежд, это точно. А жаль. Очень жаль.       — Скажите, у вас сейчас последняя пара? — спросил Сергей Алексеевич, когда, наконец, вернулся в аудиторию. Мне кажется или он был несколько взволнован?       — Да,— в один голос ответила пара-тройка студенток, сидящих максимально близко к преподавательскому столу.       — Это очень хорошо,— сказал мужчина и широко улыбнулся, снова поправил чуть съехавшие очки средним пальцем.—А, знаете, что? Идите-ка вы домой. У вас пятая пара, у меня пятая пара. У меня нет вдохновения вам что-либо рассказывать, а у вас, наверняка, нет желания меня слушать. Так что давайте, ступайте отсюда.       Полагаю, не стоит объяснять, что студентам на пятой паре дважды повторять не нужно. Все сидящие в аудитории разом подорвались с мест и вывалились в коридор. Гейченко только усмехнулся и покачал головой, наблюдая за этой нелепой картиной.       Я вышел самым последним, не забыв попрощаться с преподавателем. Мне кажется или он как-то косо на меня смотрит? Недолюбливает меня? Хотя, что-то много мне сегодня кажется. Надо бы в церковь сходить.       Пфф, о чем это я? Я ведь атеист. Но да ладно, это не важно.       Важно то, что уже спустившись на первый этаж, я неожиданно вспомнил, что оставил куртку в аудитории. Браво, Марк. На улице минус пять, ты без куртки и сигарет. Аплодисменты мне и моей тупости, господа. Благодарю, я знаю, вы любите меня и мою дырявую голову.       А подниматься-то на второй этаж. Такое себе удовольствие, хочу сказать. Но выбора у меня, как ни странно, нет. Наспех прощаюсь с одногруппниками, бросаю рюкзак на скамейку и взлетаю по лестнице, перескакивая через ступеньку. Зачем я так тороплюсь? Мне бы не хотелось, чтобы Гейченко закрыл аудиторию, и потом умолять охранника мне ее открыть.       На мое удивление дверь еще не была заперта, хотя, судя по виду, Сергей Алексеевич куда-то торопился. Но я же сама пунктуальность: вижу дверь — распахиваю ее настежь.       Однако в этот раз я глубоко пожалел о своей спешке и своем невежестве. Почему, спросите вы? А как бы вы отреагировали, увидев одного мужчину, склонившегося над столом, на котором разложены документы, и второго, приобнимающего первого за бедро и неторопливо поглаживающего его? Вот и я удивился. Удивился и развернулся настолько резко, что чуть не впечатался лбом в дверь, в которую столь бесцеремонно влетел.       — Марк! — испуганно воскликнул Иван Александрович и шарахнулся от Гейченко, как от огня.       Надо же, я впервые слышу, чтобы Бондарь повышал голос, проявлял какие-то отрицательные эмоции в целом, а главное, так мило краснел. Ах, да, еще он впервые назвал меня не по имени и отчеству.       — Марк Дмитриевич,— а, нет, поправил сам себя, но уже более ровным тоном.       — Я тут... курточку забыл,— что я несу? И почему я стою лицом к двери? Честно сказать, мне прямо тогда хотелось пару раз удариться о нее головой, а еще лучше — провалиться сквозь этажи.       Ни один из преподавателей ничего не сказал. Они только молча переглянулись, и Гейченко широким жестом указал на стул, где висела виновница столь неловкой ситуации. Я чуть ли не на цыпочках прошел мимо Ивана Александровича, который стоял ко мне вполоборота, сжав нижнюю часть лица пальцами. Даже идиоту будет понятно, насколько сильно мужчина смущен и озадачен. И, вероятно даже, напуган. А чего бояться, не понимаю? Меня боится? Того, что я кому-то расскажу? Это неразумно (да-да, совесть никогда не позволит использовать по отношению к преподавателю слово «глупо»). Если подумать: во-первых, я бы не стал никому ничего говорить. Это дело двух людей. Во-вторых, мне бы никто не поверил. В-третьих, меня самого больше привлекают мужчины, и какое, извините, право я имею осуждать в этом других? И, наконец, в-четвертых, мне никто не поверит. Или я уже говорил об этом? Все равно. Я делаю акцент на этом факте, вот.       Я хватаю куртку со спинки стула и так же осторожно, но уже более торопливо продвигаюсь к выходу.       — Шереметьев,— Гейченко окликнул меня, когда я был почти на пороге. Вот еще чуть-чуть. И почему он так спокоен? Или он злится? Я не понимаю.— Марк,— эти двое слишком много общаются. Что за манера добавлять имя после театральной паузы?       — Да-а, Сергей Алексеевич?— неуверенно тяну первое слово и уже мечтаю как можно быстрее выйти покурить.       — Я надеюсь, Вы больше ничего не забыли? Проверьте, пожалуйста.       —Даже если и забыл, больше не вернусь,— бурчу себе под нос и чуть более громко добавляю: — Голова на месте и ладно. До свидания, Сергей Алексеевич... Иван Александрович.       —Всего доброго,— усмехнулся Гейченко и проводил меня взглядом. Почему я думаю, что проводил? Я точно чувствовал его взгляд на своей спине. Каждой клеточкой своего тела я это ощущал. Ужасное чувство, правда.       Выйдя на улицу, я почувствовал жуткий холод, причину которого объяснить я не мог. Вроде и температура не столь низкая, и я не из мерзлячих людей. Попытка достать сигарету из пачки не увенчалась успехом. Как и последующие две. И все же в итоге, после одной упавшей сигареты, мне удалось выудить свой антистресс и закурить. О, да, дрожь тут же прошла. Складываю руки на груди и смотрю на проезжающие в вечерних сумерках машины, периодически затягиваюсь. Почему я так люблю сигареты? Сам не знаю. Но курю я очень давно. Они как бы...       Внимательно смотрю на тлеющий тонкий бумажный цилиндр и снова зажимаю его между губами.       ... нет, не знаю. Обычно они поглощают мои мысли, особенно ненужные. Но сейчас... я все еще думаю, как прекрасен Иван Александрович, если его смутить до крайней степени. Я все еще думаю, как спокойно к этому относится Сергей Алексеевич. А ведь он, на минутку, женатый человек! В конце концов меня пожирает интерес. Я хочу узнать, что они делают сейчас. И этот интерес сильнее меня, моей силы воли и норм приличия.       Признаться честно, я пытался бороться с этим желанием, но борьба эта была весьма короткой: порядка трех минут, пока догорали остатки сигареты. Выбросив бычок в сток, я, плюнув на все, вернулся в здание университета.       Что я делаю? Зачем я это делаю? Поймай меня кто-то, проблемы будут не только у меня. Я даже не знаю, что хуже: роман со студентом или с коллегой-мужчиной. Честно, не знаю.       Незаметно для самого себя оказываюсь возле двери, которая в этот раз, однако, оказалась запертой на ключ.       —«Неужели ушли?»—с тоской подумал я и хотел было спуститься вниз с чистой совестью, но тут услышал тихий голос, который я за полгода научился узнавать среди тысячи.       —Нет, Серёж, я не буду брать этих студентов. Пусть они остаются у тебя.       —Зачем ты мне это говоришь? Обращайся с этим вопросом к Алексею Арнольдовичу. Не я составляю тебе расписание.       — Да, но ты ведь можешь просто забрать себе свой предмет, а мне отдать мой?       — Могу, но...       Все дальнейшие действия будут описаны мной как воплощение моей больной фантазии, ну, и личными наблюдениями сквозь маленькую щель. Молчите. Вы не можете осуждать меня за любопытство.       — Но? Конечно, есть но,—раздосадовано вздохнул Бондарь и сел на край стола.       —Но ты будешь мне должен за такой жест доброй воли.       —Чего ты хочешь?       —Ты знаешь,— задумчиво и как всегда театрально протянул Сергей Алексеевич и провел кончиками пальцев от колена коллеги до бедра, но тот сжал его запястье и вперил в лицо мужчины пристальный взгляд.       — Не надо. Ты хочешь проблем?       — Но ведь никто не узнает! — своим привычным оживленным голосом воскликнул Гейченко.       — Тс-с-с!- шикнул Иван Александрович и зажал мужчине рот ладонью. Тот же не упустил возможности обнять коллегу за талию и резким движением притянуть к себе, стянув его со стола. Бондарь попытался возмутиться и даже отстраниться, но вскоре сдался и прислонился лбом к плечу мужчины.       — Быстро,— с усмешкой констатировал Гейченко.       — Ты все равно сделаешь так, как хочешь.       — Эй,— тихо позвал Сергей Алексеевич и приподнял лицо коллеги за подбородок,—все в порядке?       — Я устал. И хочу домой.       — Я тоже. А у меня, в отличие от некоторых, было пять пар.       Большой палец правой руки медленно поглаживал подбородок, в то время как левая медленно соскальзывает с поясницы и ложится на ягодицу, длинные пальцы слегка сжимаются и снова расслабляются.       Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не запищать от восторга. Сердце колотится так, что становится трудно дышать. Я слышу его глухие удары у себя в голове. Это слишком мило. Это слишком компрометирующе.       — Прекрати,— тихим голосом, на выдохе, попросил Иван Александрович и попытался отстраниться, но попытке отступления помешал стол. Я никогда не думал, что этот человек способен проявлять такие эмоции. Я даже не предполагал, что он умеет смущаться, как маленькая девочка, и так очаровательно краснеть.       — Я не сделаю ничего плохого.       Боже мой, держите меня трое! Что я только что услышал?! Простите, я смотрю высокобюджетный порнофильм или исподтишка слежу за своими педагогами? Почему от этого тихого, низкого, с хрипотцой голоса Гейченко у меня по телу бегут мурашки? Почему я ощущаю сухость в горле и дрожь в ногах?       — Сереж... — умоляюще произносит Иван Александрович и чуть отклоняет голову назад, когда чужие, наверняка, теплые губы касаются его шеи.       — Ничего не говори, ладно? — попросил Гейченко, снял очки и положил их на парту рядом со столом. После этого он медленно потянул резинку на волосах коллеги вниз.       Я чуть отшатнулся от двери и потер глаза пальцами.       Бондарь с распущенными волосами. Бондарь с распущенными волосами! Я хотел увидеть это полгода. Пол.Чертовых.Года. А Гейченко просто так взял и распустил их.       —Ты прекрасен.       Почему он говорит это? Почему я это слушаю? Я не должен быть здесь. Это слишком интимно, слишком. Но я хочу увидеть продолжение.       — Я лапушка,— Бондарь усмехнулся и охотно подставил голову под пальцы, скользящие по шелковистым волосам. Гейченко перебирал блестящие пряди и широко улыбался: кажется, не у меня одного фетиш на волосы Ивана Александровича. — Твоя жена сегодня дома?       — Да. Вместе с Фёдором,— с досадой в голосе произнес Гейченко и спустил руку на шею мужчины.— Но завтра они оба уедут до пятницы.       — Это намек?— Иван Александрович улыбнулся и немного вытянулся, чтобы коснуться губами колючей из-за щетины щеки коллеги.       — Прямое предложение,— вполголоса сказал Сергей Алексеевич и провел носом от виска Бондаря до его скулы.       Иван Александрович прикрыл глаза и шумно выдохнул. Было очевидно, что он уже сдался. И по своему опыту говорю, что он с трудом сдерживает свои желания, упорно критикуя их и подавляя на стадии возникновения.       — Не будь таким зажатым. В этот раз тебе ничего не грозит,— Гейченко говорит все тише и тише. Мне приходится напрягать слух, чтобы слышать его.       — Ты невыносим.       — Я тоже люблю тебя.       После этих слов Сергей Алексеевич наклонился ближе. Еще ближе. Слишком близко. Губы двух мужчин соприкоснулись. Сначала неуверенно, мимолетно, но потом поцелуй повторился, уже более настойчиво. И еще. И еще.       Иван Александрович снова сел на край стола в перерывах между глубокими и столь чувственными поцелуями и обвил шею Гейченко руками. Последнему пришлось наклониться чуть ниже, чтобы быть на одном уровне с любимым, и упереться руками в столешницу.       — Ты хочешь?— осторожно спрашивает Сергей Алексеевич, поудобнее устроившись между разведенных ног мужчины. Тот затравленно смотрит на него, покусывая губы. Господи, неужели он может быть таким растерянным?       Здесь не нужно слов. Не нужно объяснений. Один взгляд небесно-голубых глаз уже говорит о многом. Обо всем. Боже, как бы я хотел быть на месте Гейченко в тот момент!       Широкая ладонь легла на шею Ивана Александровича, словно бы нащупывая пульс, медленно скользнула на плечо, с него — на грудь, задержалась в области сердца (а я уверен, оно бьется так же, как и мое), после столь же неторопливо спустилась на бок. Сергей Алексеевич ухмыльнулся и снова поцеловал свой предмет обожания, одной рукой зарываясь в его волосы, а вторую запуская под слои одежды, которые неизменно носит на себе стеснительный, чрезмерно зажатый педагог.       Стоило только горячей ладони коснуться не менее горячей кожи, как Бондарь вздрогнул и прервал затянувшийся поцелуй.       — Все в порядке?—поинтересовался Сергей Алексеевич, покрывая поцелуями скулу и шею своего не просто коллеги.       —Я думаю, нам все же не стоит...       — Прекрати. Все будет хорошо. Расслабься,— с добротой и даже задором в голосе прошептал Гейченко и перевел ладонь на бедро мужчины, чуть левее... боже, я догадываюсь, что именно он так... поглаживает... и почему Иван Александрович так отклонил голову.       Это ужасно. Я чувствую, как мое лицо приобретает цвет спелого помидора, а внизу живота образуется совершенно неуместная тяжесть. Нет, она, конечно, уместна в силу того, что я вижу, но в силу места и времени —очень даже нет. Я должен остановиться. Нужно это прекратить. Но я не могу. Это слишком прекрасно.       Когда я в следующий раз заглянул в щелку, то чуть было не потерял дар речи. Пиджак Сергея Алексеевича уже лежал на парте(где-то поверх очков, полагаю), сверху в скомканном виде покоился бордовый свитер (угадайте, чей) и клетчатая рубашка. Иван Александрович сидел в черной футболке и, о, мой бог, я впервые вижу его руки дальше кисти. А они не настолько тонкие, как мне казалось.       Сергей Алексеевич стоял перед ним во всем своем великолепии и, внимание, поспешно стягивал с себя водолазку. Я прикусил ребро ладони, чтобы не издать ни звука, и продолжил наблюдать.       Вот он расстегивает ремень на джинсах своего «коллеги», пуговицу, молнию. Угол обзора, к сожалению, не позволяет мне оценить то, что доступно взгляду Гейченко, но я уверен, что мне бы это понравилось. Вот он снимает с Бондаря футболку и сбрасывает ее в общую кучу пока ненужной одежды.       — Иди сюда,— подзывает Сергей Алексеевич и отступает на шаг назад. Иван Александрович почти спрыгивает со стола и протягивает руки к брюкам мужчины, пытается справиться с ремнем, пока тот целует его. Жадно. Собственнически. Кусая губы.       Когда с проблемой в виде брюк было покончено, Гейченко вдруг грубо сжал волосы Ивана Александровича и потянул вниз, заставляя последнего откинуть голову назад. Мужчина провел всей поверхностью языка от основания шеи любимого до уха, прикусил мочку, чуть оттянул ее зубами. Бондарю пришлось стиснуть зубы, чтобы не издать ни звука.       — Повернитесь, Иван Александрович,— шепнул Гейченко на ухо мужчине. Хотя, я не уверен. Я не услышал. Но после этой короткой фразы Бондарь, смущенно краснея, повернулся спиной к Сергею Алексеевичу, лицом к столу, лицом к двери. Господи, я могу видеть его лицо. Это самое прекрасное, странное, смущающее, но от этого не менее сексуальное зрелище, которое я когда-либо видел. Никогда, ни у одного моего партнера, не было такого выражения лица. И никто никогда так не страдал от желания... я не буду заканчивать свою мысль. И как, скажите, мне теперь смотреть на него во время лекций, во время семинаров (а я, на секундочку, сижу прямо перед ним), и не думать о том, что я увидел сейчас? Как мне теперь по-другому воспринимать его немного необычную походку и нежелание сидеть перед большой аудиторией?       Чувствую, что на лбу выступает испарина. Слишком жарко, слишком горячо. Слишком тяжело, в конце концов. Оттягиваю ворот рубашки и дую под нее. По коже бегут мурашки. Хочу попасть к ним.       Так, стоп! Что вообще за мысли?! Нет, нельзя!       Но так хочется...       Нельзя!       — Уважаемый, а что это Вы тут делаете?— слышу ненавистный голос за спиной и резко разворачиваюсь, машинально одернув рубашку. — В такой-то час,— Столяров, наш обожаемый декан, посмотрел на наручные часы и снова на меня.       — Нет, нет. Ничего, Алексей Арнольдович. Я потерял сережку, думал, что здесь. Но ее нет, поэтому я ухожу,— протараторил я и схватил рюкзак. Боюсь я этого мужчину. До чертиков боюсь.       — Готовились бы лучше к семинару, молодой человек.       — Конечно, конечно! До свидания! — крикнул я и почти кубарем скатился по лестнице, а оттуда на улицу, на свежий воздух.       Нужно покурить. Это невыносимо. Моя несчастная нервная система.       Достаю сигарету и закуриваю. Вроде отпустило. Но тяжесть внизу живота никуда не делась. И как мне теперь жить с осознанием того, что я только что увидел?..