Порча

В чём дело?

Он умер. Это звучало как насмешка, колкость, лишенная как таковой почвы. В ровной тональности голоса, на самом деле, напрочь лишенной участия, далее следовало что-то о сожалении. Они приносили ему «искренние» соболезнования. Они. Ему. Соболезнуют. Юнги еле удержался, чтобы непривычно для себя не рассмеяться в голос. Все эти люди, включая его самого, стояли в неровно выкрашенном в светло-бежевый коридоре, а за открытым окном в шаге сторону от них, противно каркали вороны. Казалось, словно мрачные птицы тоже издевались над ним. Он умер. На повторе в голове, по кругу словами на кассете из бездушных голосов, чтобы понятнее было. Чтобы принял, понял, и нет, никакая это не шутка. Никто не выбежит из-за поворота, с улыбкой от уха до уха, вещая о скрытой камере. Времена его смеха прошли. Осталось лишь вот это бессмысленное, бесформенное: «Он умер». Что это за слово вообще? Четыре буквы, а лепят в итоге такое чудовище. Умер. От него пробегает стая мурашек, и холод сковывает в ежесекундном порыве, хотя окна, казалось, закрыты. Оно заставляет вздрогнуть, застыть, онеметь, разозлиться. Не оставляет равнодушным. Ведь этим словом замазывают родного человека. Тут не получится остаться безучастным даже самым стойким. Он умер. Человек, который обожал арбузные жвачки и носил их с собой куда бы не пошел. Который всегда выбирал эти ужасные тяжелые кроссовки с огромной подошвой, шнуровал их слишком крепким узлом, а потом не мог с ним разобраться. Человек, который бледнел на два тона при виде американских горок. Губы которого, когда он был зол, опускались и напоминали один забавный иероглиф. Человек, который смеялся. Громко и ясно. Иногда не соврать, что раздражающе. Но искренне. Так искренне и простодушно. Который собирал странные фигурки, никогда не сидел на своем пуфике, хотя выбирал его в онлайн-каталоге пару дней, советуясь относительно него даже с Юнги, не принимая отмазки последнего: «Как хочешь, не мне на нем валяться». Человек, который изматывал себя на тренировках так, что не мог нормально стоять на ногах. Но любил свое дело, отдавался ему со всей страстью. Который носил носки сразу после того как они подсыхали, и не понимал тех, кто их утюжил. Мин мог бы продолжать этот список ещё долго. Так долго, что и всей жизни не хватило бы. А что было теперь, какое-то нелепое, бессмысленное – он умер. Что значит умер? Такие люди не умирают. Это бестолковое слово-чудовище, никоим образом не могло быть связано с образом того человека. Он умер. Это бред. Россказни перенагруженного мозга. Это от температуры сорок и выше. Но Мин проверяет градусник, а там тридцать шесть и шесть. Нет никакой температуры. Градусник бесполезен. И он теперь один в окружении стен, с которыми тот человек его оставил. И чего он повторяется-то. Тот человек, тот человек. Не тот человек, а Хосок. Чон Хосок. У него есть имя. Живое, звучное имя. Это имя невозможно забыть, да Юнги и не собирается. С чего бы это вдруг. * * * Серые стены – это не цвет обоев, это стиль жизни. Светло-серый, тот что разбавлен с белым. Не грязный. Юнги нравится этот цвет, он расслабляет, в нем чувствуется его энергетика. Каждому свое. У окна в этой комнате стоит огромный стеллаж со встроенным компьютерным столом. Старое доброе кресло, которое давно уже стоило бы заменить. Но выбросить его, все равно что попрощаться со старым другом. На окнах жалюзи, почти всегда закрытые, не из-за нелюбви к свету, скорее по привычке. На полу ламинат, иногда скрипящий у дверного проема, его тоже пора бы уже переложить. Как-нибудь, наверно, так и сделает. Юнги не завтракает, зато обедает плотно. Налегает на кофе, посылает сквозь зубы слишком громко каркающих за окном ворон и редко играет на пианино, стоящем в углу. Светло-серые тона плывут вдоль флизелиновой основы тисненых обоев, расплываются по ровной стене, и иногда, задумавшись, Юнги выискивает швы на поверхности, но так и не находит ни одного. Приклеено на совесть. Порой он отвлекается на то, чтобы зашнуровать кеды валяющиеся не в одном экземпляре в прихожей, как-то по-особенному сотворить привычный было узел, это чем-то даже напоминает хобби. Часов в шесть вечера в дверь стучатся, хотя рядом с наличником висит звонок. Юнги усмехается: этот парень не меняется. Хосок в своих огромных неизменных кроссовках появляется в его коридоре, как всегда еле справляется со слишком жестким узлом, бросает на тумбу ветровку, и не думая повесить ее на вешалку, и проходит в комнату. От него пахнет арбузной жвачкой, и Юнги на автомате хочется протянуть тому ладонь, мол, не жуй один, поделись и со мной. Хосок, скорее всего, читает мысли, потому как кидает на него быстрый взгляд, вытаскивает из кармана упаковку с ярким изображением арбуза, вытягивает оттуда пластинку и протягивает ее Юнги. Все неизменно на круги своя, что не может не радовать. Хосок открывает жалюзи и обыденно сообщает, что однажды Юнги погибнет от нехватки солнечного света, добавляет что-то про гемоглобин, непонятно каким образом там фигурирующий, и поправляет одну из книг на стеллаже. Та постоянно так и норовит выпасть. Он чешет себя, по привычке, за ухом, видно думает о чем-то, и не подозревая, до чего забавно выглядит в такие моменты. Юнги, бывает, даже не достает ассоциаций в голове, хотя его фантазия отнюдь не скупа на эпитеты. Чон любит говорить, и это не пустые разговоры, его интересно послушать, но и помолчать парень не против. С ним уютно, в пору сказать, что жизнь, заплывающая в нетягостном светло-сером, становится ещё разнообразнее на качество, чем была до этого. Часы рядом с этим человеком разбавляются всплесками на тихой водной глади повседневности. Потому Юнги откидывает дела и почти каждый такой день открывает дверь, встречая его с не показываемым внешне ожиданием. Этому человеку всегда рады в этом доме. Он поправляет вечно норовящую упасть книгу и царапает небольшое ухо неосознанными движениями. Запах большой и сочной внутри ягоды неустанно следует за ним, куда бы тот не шел. На фоне сероватых стен Юнги, бывало, ловил себя на мысли о проекции. Хосок иногда кажется спроецированным его подсознанием. Это странно, но по-своему тоже интересно в наблюдении, с точки зрения размышлений для разбавки мыслей. Уголки его губ, почему-то не торопятся сегодня приподняться, Чон не зовет его прогуляться, и привычный понятный уют тишины ощущается теперь по-иному. Видно, что парень ходит вокруг до около, не решаясь что-то сказать, что для него непривычно. За окном громко каркают вороны, и он дергается, словно никогда раньше не замечал их там. Хотя Юнги даже свитое напротив гнездо на дереве ему показывал. Глаза бегают по названиям давно известных ему книг, которые он не единожды видел. Тишина трещит, напоминая старый радиоприемник. Что-то определенно идет не так, и это – медленно, но верно – начинает выводить из себя. — Что-то не так, — подтверждая чужие мысли, изучая глазами стеллаж в сотый раз, наконец начинает Чон, — во мне. Юнги выгибает бровь и мажет пальцами по подбородку, внутри на мгновенье все напрягается и расслабляется. Как при прыжке, который отменили, и теперь можно вздохнуть. Возможно, к этому все и шло. Неправильному со стороны общественности. Религии, предрассудков и списка еще длинного, в отношении человеческого нежелания понять того, что не соответствует установленной толпой модели поведения. Традиционности нравов. Но все это не важно, в баталии споров, в решении всегда пустота, они были и будут. Юнги нет до этого дела. Споры, он всегда обходил их стороной. Пустая трата времени - вот она, подлинная истина. Это не должно волновать ни его, ни Чона, и то, что происходит сейчас, заставляя трещать тишину, неизменно нужно им. Нужно в признании. Остальное, не так важно. Уголок губ Юнги чуть вздрагивает, и он переводит взгляд на чужие носки, даже отсюда видно, что те чуть влажные. Этот человек и правда неисправим. И хорошо, что так. Пусть таким и остается. В нем, несмотря на недостатки, ничего не хочется менять. В конце концов, никто в этой жизни не идеален. Идеал вообще понятие смутное, цепляет в итоге всегда обратное. Юнги продолжает начавшийся было разговор сам. Он встает, подходит к окну, кидает взгляд на воронье гнездо за стеклом и переводит его на парня. Минимизируя сентиментальность в своей речи, Мин приоткрывает давно известную им обоим завесу. Он помогает Чону не бояться чувств, без излишеств и красноречия подводит к ясному. Это не то, чего стоит пугаться, даже так скрыто, еле заметно в чуть нервных движениях. Мин не тянется к нему, чтобы поцеловать или обнять. Он просто подплывает к его причалу, и без лишних изысков в словах спрашивает, может ли остаться у этой пристани. Хосок смотрит внимательно, мелкие ямочки на его щеках то появляются, то исчезают. Перемена в настроении – одна из известных и тоже давно принятых Мином черт личности парня. Хосок что-то хочет добавить, дергает носок пяткой другой ноги и кивает в сторону кухни. — Думаю, нам не помешало бы выпить, — и этот ответ Юнги понимает лучше любого другого. — Определенно чего-то крепкого, — кидает вдогонку исчезающей за углом спине и только тогда замечает, что знакомое гнездо за окном опустело. Пару ворон сидят на ветках, но ни одна из них не признает в том сплетении веток свой дом. = = = Хосок приходит все также ближе к шести, игнорирует звонок и стучится каждый раз все тише и тише. Словно ставит некий эксперимент на телепатию. Бывает, он остается ночевать, но уходит рано. Тренировки. Юнги как-то отмечает, что парень, похоже, думает о них даже в бессознательном состоянии, потому возится во сне, будто вспоминая движения. Пара его тяжелых кроссовок как-то незаметно переезжает к Юнги. «Пусть будут», – отмечает их хозяин. Мин не возражает. Пусть. Его кедам такое соседство не в тягость, Мину так и вовсе. Светло-серый тон его стен неуловимо становится все светлей сам собой, хотя, возможно, это из-за все чаще открытых жалюзи. Хосок постепенно прививает ему эту привычку и, хитро улыбаясь отмечает, что Юнги даже становится румянее. Смеется, что причиной тому, яркое присутствие его персоны рядом. Хосок остается у него все чаще, его вещей в квартире Мина становится все больше, хотя съезжаться Чон все так же не спешит. Мин уважает это решение. Иногда каждому из нас нужно уединение, место, в котором можно отдохнуть друг от друга, отдохнуть от себя и лишних мыслей. Главное то, что при этом между ними все понятно, остальное мелочи. = = = Юнги не может разобраться, точнее выловить из воспоминаний тот момент, когда все начинает меняться. Наверно, в таких случаях нет точного доступа в памяти. Это просто происходит. Не в перспективе перемены к лучшему. Гнездо за окном исчезает, его сносит ветром, или же разбирают по веточкам сами птицы. Светло-серые стены остаются прежними, ни единого шва на них так и не отыскать. Жалюзи всё чаще закрыты. Привычка открывать их оказывается недолгой. Эти белые линии, не пропускающие солнечного света, все меньше волнуют Хосока, он больше ни словом не заикается про гемоглобин и нездоровый цвет лица Юнги. Все рано или поздно кончается – это негласная установка вселенной, и Мин подозревает, что и их отношения как таковые изживают себя. Он не говорит об этом вслух, пока ещё рано, в спешке нет надобности, но готовится. Мысленно рассматривает итоги. Нет, не кончаются чувства, и не исчезают эмоции, что-то, может, немного и притупляется, но живет и будет жить. Это понятно, пусть и не как прежде, за слоем кожи, противоречий и непризнания, оно останется. Не забудет ни мозг, ни руки, ни тело. Отрицать можно сколько угодно, может, Хосок вскоре и станет. Юнги нет. Не собирается, Мин просто способен это принять. Как принимают неминуемое, но вполне объяснимое. Все это всплывает пузырями на водной глади в их тихом порту, не из-за отсутствия страсти, неудовлетворенности и прочего. Это не усталость. И причина, не в насыщенности. Не в тяжести скрытия перед обществом, кого вообще волнует масса, из века в век мусолящая одно и тоже. Они, как и прежде, несомненно, подходят друг другу, Мин уверен: Хосок согласится с этим утверждением. Но… Тогда что же заставляет всплывать на поверхности воды те пузыри? Что прячется под толщей воды? Заставляет потихоньку приближаться его самого к крепко привязанной в этой пристани лодке? Хосок. Имя давно знакомое, множество раз произносимое. От этого имени, как и прежде, веет свежим запахом арбуза. Его огромные кроссовки валяются в прихожей. Один носок прячется под диваном, Мин знает, что найдет его там, если заглянет под мебель. Книжка на полке накренилась, чудом только не падает, но больше Чон не спешит ее подправить. Он прежний, как казалось бы. И только «казалось бы». — Что с тобой происходит? — нет смысла больше тянуть. Глаза немного испуганные, не на шутку чем-то встревоженные, и опущенные уголки губ уже не кажутся такими уж забавными в ассоциации с иероглифом. Выводы расплываются, как дешевая краска на воротах после дождя. Юнги не замечает самого главного и признает это. Ничего ещё не изжито, но, похоже, подбито чем-то извне. — Что-то не так, — напоминает «дежавю», Чон нервно чешет себя за ухом и скользит ладонью по шее, — мои старания больше не приносят результатов. В этих словах на самом деле скрывается намного большее, чем произнесено. И это отнюдь не результат удачного эксперимента телепатии. Так происходит, когда познаешь человека годами, впитываешь его в себя. В тех словах признание слабости и тихое: «Что же мне делать?». В движении за ухом – неуверенность, в скольжении по шее – сомнения. Все это время, Хосок, похоже, пытался разобраться и сам, но безрезультатно. И вот, в признании скрытый подтекст: «Не сочти это за жалобу». Чон нуждается в поддержке, понимает, что Мин скуп на сентиментальные проявления, принимает его таким какой есть, но сейчас… Сейчас, ему требуется хоть что-то, чем можно было бы развеять гнетущую тревогу. Хотя бы на время, непривычное, но такое простое отступление. Сейчас, именно в эту минуту, а не ночью, и дело тут совсем не в близости тел. Юнги понимает, и как не догадался только сразу, ведь в этом нет ничего сложного. Надавив ладонью на плечо, он опускает Чона на диван, заставляя сесть, без слов берет за руку, чуть сжимая. Я здесь, и я слушаю. Именно так, этот жест значит намного больше слов. Я пойму, не держи все в себе. Хосок расслабляется, насколько это возможно в тот момент. Рассказывает о всех беспокойствах, он вдруг выливает на поверхность все, что в нем накопилось, и нечаянно разбивает любимую кружку неловким движением. Испуганно застывает, замолкает и глядит на осколки под своими ногами. Юнги отмечает его носки: один он надел наизнанку. Он не меняется? За окном кричат вороны, будто намекая скверными криками на дурное. Тон его лица – вполне возможно, что кажется Мину в том свете – становится бледнее. — Это всего лишь кружка, — напоминает Юнги. — Дело вовсе не в ней, — заключает Чон, прежде чем наклониться и убрать осколки. Прежде чем пораниться об одну из острых граней и тупо застыть на пару секунд, наблюдая на кнопками капель, разбивающихся об пол громче, чем разбитая ранее кружка. = = = Чон все чаще пропускает тренировки и убеждает Юнги, что не заболел. Просто период такой, у всех бывают сложные времена, когда внутри неспокойно. Все пройдет, ведь рано или поздно все кончается, не правда ли? Он мечется из одной в квартиры в другую, как порывистый ветер, влетающий в открытую дверь. Напрочь игнорирует жалюзи и свалившуюся на пол книгу. Юнги пристраивает ее в ряд сам, но она вновь выпадает. Словно ее кто-то подталкивает. В какой-то миг Мин срывается, без агрессии как таковой хватает Хосока за плечи и встряхивает на месте. Шепчет тихо, чтобы слышно лишь им, а до стен не дошло: — Остановись. Чон поджимает губы, устало выдыхает, хотя взгляд Юнги выдерживает смело. Так и стоят пару секунд в безмолвии, рассматривая друг друга как впервые. И вдруг срывается что-то, со звуком выпавшей с полки книги. Хосок прижимает его к себе, плюет на чужие принципы о минимуме сентиментальности. — Постоим так немного, — не вопрос, скорее обозначение данности, — что-то изнутри разрывает меня на куски, — а вот это уже признание. И постоять так, совсем не в тягость, иногда можно дать себе слабину. Рядом с этим человеком можно. Юнги размышляет о сказанном, и о том, что между скрепленных воедино слов вдыхает отголосок прежней свежести. Что может разрывать его на куски? Тревоги? Сомнения? Изжитки былой уверенности? Намеки общественности? За окном, громко каркнув, раскрыв свои иссиня-черные крылья, в небо взлетает мрачный ворон. Он словно предупреждает, и уже не единожды, о чем-то неизменно приближающемся. О том, что близко, и вскоре выдохнет в затылок. О том, что Юнги и не подозревает, выдвигая ошибочные выводы и ставя, увы, совсем не те вопросы. = = = Хосок становится нервным день ото дня, как неупокоенная душа. Он везде и нигде. Иногда торопится так, что за ним никак не успеть, а порой наоборот, еле двигается. И все это часто происходит в пределах одной ситуации, одного временного отрезка. Юнги даже начинает подозревать в парне биполярное расстройство. Стресс от постоянных тренировок, затишье и вновь вкалывание за троих, неудовлетворенность в точности движений, вполне вероятно, спускают невидимый рычаг. Доводы об изжитых отношениях сами собой отступают на второй, далекий план. Да, дело тут совсем не в этом. Привычка Хосока ерзать во сне, вдруг приобретает иную тональность в ассоциации, превращается в медленное скольжение, переходя в ласку собственного тела. Чон приоткрывает рот и выдыхает тихий стон. Его движения, почти плавные, завораживают так, что глаз не отвести в полутьме. Юнги и не отводит, лежа рядом, стараясь не напугать своими так и рвущимися наружу прикосновениями. Откровенные движения не могут оставить равнодушным. На такого Хосока невозможно смотреть без вожделения. Заставляя тянуться к телу под боком по нескольку раз за ночь. Забывая о минимуме сентиментальности при свете дня. Шнурки на его кроссовках не развязываются и вовсе, остается их только отрезать и покупать новые. Вороны за окном и вовсе исчезают, вдруг решив покинуть прежнюю обитель в лице дерева напротив его окна. И это не может не радовать, меньше шума. Меньше скверных криков, нашептывающих отголосками о неладном. Юнги выходит на неделе за продуктами и возвращается чуть позже, чем думал, встретив по дороге старого знакомого. Некоторое время поболтав с ним в кафешке неподалеку. Зайдя домой и опустив пакет на ближайший стул, вначале Мин просто смотрит, на валяющийся на полу плед, на вывернутые наизнанку подушки, и куски поролона от них. Хосок сидит на диване обыденно и привычно, вертит в руках книгу, и не торопится объяснить весь этот странный погром. Затем встает вдруг, игнорируя взгляд Юнги, подходит к окну, грубо отдергивает жалюзи, сломав пару рядов, и раскрывает окно настежь. Мин вздрагивает не то от резко влетевшего в открытое окно холода, не то от высунувшегося из окна парня. Реагирует быстро и, вмиг оказавшись позади, втягивает того обратно внутрь. Пытаясь усмирить мелкую дрожь, пробегающую по телу, в секундном аффекте Юнги замахивается и бьет Чона по лицу. Пугается своего же порыва от перекошенного лица с покрасневшей щекой. Хосок ожидаемо не подрывается на ноги, желая набить ему морду в ответ. Он отворачивается, устраиваясь на полу поудобнее, дотягивается до куска поролона и теребит его в ладони. Находит взглядом не замеченную ранее подушку, упавшую сбоку от дивана. Прямо на глазах у возвышающегося над ним тяжело дышащего Юнги, хватает небольшую часть интерьера и тянет её за уголки со всей силы. Ткань с хрустом рвется, будучи не самого лучшего качества. — Где-то в ней есть кольца из перьев, клок волос, обмотанный нитью и костями животных, — тяжело вздыхая сообщает он, — я знаю о чем говорю, Юнги, — раздражается, когда не хватает сил порвать подушку до конца. Он отличается от прежнего Хосока. От знакомого Хосока. От родного ему человека. Слишком сильно идет порознь со знакомым образом. «Кто это? — вдруг всплывает в голове Мина, — Кто это такой? Где его Чон Хосок?» Нервные движения на полу прерываются недовольным стоном. — Я не сошел с ума, — подняв глаза на Юнги и словно отвечая на один из его невысказанных вопросов. «Тогда что это?» — Порча, — будто читая чужие мысли, — это порча, Юнги. «Делирий», — не веря в суеверное оправдание, вдруг думает Мин. Каким-то образом, у Хосока выявляется делирий, или что вроде его разновидности, вот так резко и явно, и Юнги ума не приложит, как ему быть с этим открытием. Как себя вести, и стоит ли говорить о догадках вслух прямо сейчас. Хосока надо показать специалистам, но разве согласится тот на такое. Как вообще прогресс бреда может быть таким быстрым? Порча? Полнейшая чушь не иначе, но перечить тому в данный момент, Мин понимает – бессмысленно. Хосок выворачивает наизнанку подушку. И рвет поролон на волокна. С полки стеллажа выпадает книга, падает на корешок, раскрывшись, и, словно перелистанная кем-то неведомым, останавливается на одной из страниц. За окном тишина, ни звука. Мрачные птицы оставили в покое дерево напротив окна и так и не вернулись. Что хорошо. Хорошо, даже очень. Книга раскрыта на сороковой странице, и взгляд Юнги сам собой падает на одну из строк. «Любая фраза, вырванная из контекста, обрастает новым, своим собственным смыслом» = = = Ласки Хосока перед сном превращаются в громкие стоны. Так не стонут во время получения удовольствия, так стонут от боли и мук. Так водят руками, когда пытаются что-то от себя отодрать. Неприятное и даже жуткое, но не получается. Мин берет его руку в такие минуты, и тихонько проводит пальцами по костяшкам, и это вроде как помогает: через какое-то время Чон затихает. Он извиняется за выходку с подушками, но Мин замечает, как Хосок незаметно проверяет каждую из них снова и снова, даже сам того порой не осознавая, щупает ткань, сидя на диване, пытаясь найти нечто на ощупь. Хосок, казалось бы, и улыбается по-прежнему ясно. Широко и душевно. И возникшее было ранее подозрение о «делирии», всего лишь от шока пришло в голову Юнги. Но нет. Скорее вот это все. Все, что происходит в данный момент. И улыбки и жесты, всего лишь оправдания. Потому что, Чон вдруг выливает всю воду, что стоит у Мина в холодильнике, и наливает туда кипячёную, попутно охлажденную, ту что из-под крана. — Она может быть той, которой омывают мертвецов, — отвечает он более чем странно, на немой вопрос, когда за этим занятием его застает Мин, — я знаю о чем говорю. Мин не злится, он готов потерпеть, раз уж парню так спокойнее. Все это временно. Волнует Юнги больше вопрос о специалисте. Чону нужно поговорить с психологом, и как можно скорее. Если так продолжится и дальше, последствия могут быть пострашнее вывернутых подушек и замененной воды. — Мы должны отдать всю одежду в химчистку, — прерывая чужие размышления, вставляет Чон, лишь подтверждая мысли Юнги об ухудшении. Кладет ладони на его руки и поднимает их на уровень глаз, оглядывает, как опытный ювелир драгоценности. Трудно понять, что именно он там выискивает, но, похоже, не находит. Опускает их, и проходит мимо, скрывшись в коридоре. Открытая входная дверь впускает в квартиру запах сигарет, похоже, кто-то только недавно курил в коридоре, и аромат готовящейся у соседей еды. Хосок стоит у порога и глядит под ноги. Царапает кожу за ухом и закрывает её обратно, так никак и не обозначив своего порыва. — Нам нужно обратиться к специалисту, — решает-таки бить в лоб Юнги. — Да, человек разбирающийся в магии нам бы сейчас не помешал, — соглашается Чон, оглядывает свои ногти и трет их об одежду. — Я не об этом, — Мин подходит ближе, — Хосок, это вовсе никакая не порча, с каких пор ты вообще начал в такое верить? Тебе нужно поговорить с психологом, понимаешь? Чон не злится, хотя Юнги ожидал подобной реакции. Он не вырывается и не меняется в лице, выражая на нем отвращение. Несогласие. Обиду. Хосок как-то странно щурится только глядя на него, словно сканирует встроенным в зрачки рентгеном. Протягивает руку, будто собирается дотронуться до лба, уходит дальше, и быстро вырывает волос с его головы. — Да, я тоже в это не верил, — рассматривая волосок, вполне спокойно говорит он, — Но это правда порча, все сходится, и если так продолжится, то… — слышно как он сглатывает, — нам нужно в церковь, — вдруг делает неожиданный кульбит в речи Чон, — точно, это поможет. Юнги вздыхает, недоумевая над чужими словами. Что он несет? — Какая церковь, Хосок? Послушай себя, когда это ты стал верующим? — Вот с этой минуты, — Чон подходит к стеллажу и прячет в книге, что так и норовит упасть, вырванный волосок, — и ты поверишь, но похоже, — он поднимает глаза, заглядывая в чужие, — когда будет уже поздно. Тяжелые кроссовки в прихожей, сменяются на высокие бежевые ботинки с тупыми носами, вот только снова со шнуровкой. Хосок-таки тащит к нему какого-то священника, прежде проводив того к себе. Мин на все это расхаживание по квартире и брызги водой по углам с молитвами на устах реагирует обреченным вздохом и уходом на кухню. Комментировать это просто без толку. Чону нужно не это все вовсе, а психолог, может, уже даже психиатр. Как бы еще того на это надоумить, раз настроить на верное решение не получается. После визита священника, ожидаемого облегчения в душе Чона не происходит. Более того, он, скорее, становится лишь тревожнее. По десять раз на дню открывает входную дверь и проверяет порог. Проверяет почтовой ящик и меняет воду в бутылках и в чайнике. Хорошо хоть жвачку свою арбузную не забывает. Чон возмущается, когда Мин намеревается закрыть дверь в ванной, утверждая что так ему спокойнее. Оставь, а остальное, мол, что я там не видел. И правда. Юнги, пусть и не желает разгонять по квартире сырость, ради чужого спокойствия соглашается. — У меня дергается зуб, и такое ощущение после еды, словно проглотил не пищу, а булавки и кнопки, — заявляет Хосок после ужина, тянет пальцы ко рту, приоткрывает его и проходит ими по эмали. — Сходи к стоматологу, а ощущения эти больше похожи на изжогу, — логично заключает Мин. Чон совсем не желает слушать его доводов и не спешит найти компромисс, как раньше. В последнее время они вообще все меньше разговаривают и все больше молчат. И последнее уже не так уютно, как было. Вопрос об изжитке потихоньку возвращается. Мин находит его напротив зеркала в ванной с вырванным зубом в руках и струёй крови изо рта. Как тот умудряется вырвать себе зуб пальцами, остается загадкой. И если начистоту, Мину не особо хочется постигнуть разгадку. Он лишь желает, чтобы Хосок наконец успокоился и стал прежним. Разве это неосуществимо? Чон отплевывается, глядя на Мина через отражение. — Ничего не помогает, — кровь не останавливается, хотя он ополаскивает рот уже пятый раз. — Ради меня, — пробует по-другому Мин,  думая вызвать скорую, если кровотечение в ближайшую минуту не остановится, — давай сходим к психологу. — Хорошо, — согласие звучит пусто, и похоже, что разочарованно. Он открывает кран и ополаскивает рот еще пару раз. = = = Если бы Мин знал, что все закончится вот так. Он бы… Да чтобы он сделал? Ничего. Если раньше не мог, то что бы придумал, если знал. Опять же – ничего. Ведь, если подумать, и знал. Все знал. Слышал неоднократно из родных уст. Хосок предупреждал его. Говорил, что Мин поймет, лишь когда станет поздно. Темные птицы за окном, даже они неоднократно били тревогу, прежде чем улететь насовсем. — Он умер. Вот что теперь остается. Умер. Что за слово вообще такое? Жутко отвратительное. От него к горлу подступает тошнота. Кружится голова, и хочется стереть себе память. Хосок не мог умереть. Такие люди не умирают. — Он умер. Может, хватит это уже повторять? Хочется зажать себе уши. Вот только Мин знает. Не поможет это. Тупое бесформенное «умер» уже въелось в извилины, и разнеслось по всем закоулкам сознания. Умер. А ты ничего не смог сделать. Умер. А ты только строил доводы и молчал, соглашаясь с «небольшими шалостями» Умер. А ты дрожишь теперь как осиновый лист и ничего уже не можешь изменить. Теперь уже точно. Умер. Умер. Умер. Подавись теперь этим словом. Значением сцепленных букв. Один из людей в белых халатах, дергает его рукав, заставляя всплыть из толщи тяжелых мыслей. — Вы в порядке? Человек, похоже, издевается. Смотрит на него своими обманчиво-понимающими глазами, всматривается в его лицо. Что он там ищет? На его лице нечего выискивать. А этот вопрос. Его больше нет. Какое в порядке? Порча это или какая-то нечисть, проникшая в чужой разум. Психологическое отклонение или угнетенность под действием стресса. Какая теперь разница? На повестке дня теперь лишь поминки того сознания. Его больше нет. Есть ли что-либо страшнее этого понимания? Нет. И быть не может. Юнги качает головой и отступает назад. Он не умер. Такие люди не умирают. В воздухе пахнет его арбузной жвачкой. Черт подери, он умрет. Идиоты, что они вообще понимают. Все забытые еще в подростком возрасте ругательства всплывают в памяти вновь. — Юнги. Дебилы, имбецилы, что они могут знать? — Юнги. Хосок скорее всего дома, а они развели тут хрен знает что. Под машину Чон выбежал, понимаете ли, убегал от кого-то, что-то выкрикивая. Что за дебилизм? С Чоном бы такое не произошло, он вообще дорогу только строго по зебре на светофоре переходил. А они: «Умер. Умер на месте». Нет. — Юнги. Мин дергается, и поднимает глаза на нарушителя мыслей. — Извини, что разбудил, ты снова так беспокойно спал, — на него смотрит Хосок. Живой Хосок. Чон Хосок. Он умер. Всего лишь изощрения разума? Ему просто приснился кошмар. Всего лишь плохой сон, что набросал мозг в одном из полушарий. Они теперь часто ему снятся. И почему-то постоянно с злосчастным словом впереди. Как с флагом в первых рядах на войне перед неминуемым столкновением. Словно слоган к повторяющемуся фильму. Хосок проводит ладонью по его лбу. — Температуры нет, — отмечает он, — это хорошо. — Я не болен, чтобы была, — Юнги пытается разглядеть его глаза. — Не болен? — вопрос скорее для вида, — на тебе порча Юнги, по мне, так это страшнее. «На мне?» — застревает у Мина на языке не сорвавшись. — Поспи немного, ещё рано, — зевнув, сообщает Хосок и прикрывает глаза, — завтра мы сходим к специалисту, и, вот увидишь, она снимет это с тебя. Я сделал все, как мне говорили, должно помочь. Этот бред, который ты путаешь с реальностью, скоро закончится, вот увидишь, Юнги. Эти кошмары исчезнут, — голос затихает, похоже, парень отключается. А Юнги неверяще смотрит, на его спокойно вздымающуюся грудь. Живой. Порча? От него веет свежестью. Арбузной жвачкой. Он носит ботинки с жесткой шнуровкой, и путает временами носки. У него привычка чесать себя за ухом, когда о чем-то задумался. И только сейчас Мин понимает: Хосок никогда, ни разу, не задумывался об изжитке их отношений, в отличие от него самого. Он лишь пытался помочь все это время и искал в подушках предметы проклятия. А может, впрочем, и не искал, мозг просто нарисовал ему эту проклятую картинку. Чон не верил, но бред в разговоре Юнги и найденная под дверью земля, говорили об обратном. Говорили о странном и непонятном поначалу. О том, во что раньше никогда не верилось. Не думалось и спалось спокойно. Но психолог с врачами лишь разводили руками. Разновидность «делирия»? Как же. Проклятие плюющих вслед, не удовлетворенных жизнью и не принимающих вещи такими, какие они есть в истинном виде. Возможно, хотя тоже не точно. Хосок так и не научился завязывать шнурки так, чтобы после их можно было легко развязать. Он, казалось бы, падкий на ласку, так ни разу даже не обиделся на минимизированное к сантиментам отношение Юнги. Он восполнял их ночами, когда Мин сам тянулся за прикосновениями. И был этим вполне доволен. Мин так и не научился, похоже, делать правильные выводы и задавать нужные вопросы. Сейчас, стоя в собственной квартире, он обращает взгляд за окно и видит, что птицы никуда оттуда не улетали. Это трудно понять: весь этот бред и объяснения Хосока. Порчи нет. Не может быть, но… Но ночью ему снова снится один и тот же сон, и люди в белых халатах сообщают о смерти. Повторяют проклятое – умер. Их слушать не хочется, и верить желания нет. Хосок по утру обещает, что это закончится, и сжимает его ладонь, проходясь по выпирающим костяшкам пальцами. Порча? Это трудно понять, а принять и того тяжелее. Он не верит. Нет, скорее, это болезнь. Так думать легче. Это логичнее, нежели суеверный самообман. Хосок говорит ему о гемоглобине и открывает жалюзи так, чтобы было светлее. Говорит, что дурное с них сходит. Светло-серые стены остаются такими, какими были, они, похоже, единственное, что не меняется. А, подожди-ка. Юнги приглядывается: кажется, он-таки находит на них видный шов. И не знает теперь, что делать с этой находкой. И стоит ли вообще думать об этом. Чон все также бледнеет на два тона, стоит заговорить об американских горках. Мин проверял просто так, удостовериться, что все как и прежде. Он по-прежнему бледнеет при упоминании о горках и о порче, которую, по заверению последнего, удалось снять. Но в ней ли, правда, было дело?