Игра в слова. "Страсть"

      Откровенно говоря, Антон Шастун никогда не считал себя привлекательным для противоположного пола. Да для какого угодно пола. Высокий и худощавый, он всегда был классическим примером “лучшего друга” - с ним было легко и весело, с ним можно было пошутить на любые темы или выпить пива вечером на квартире у друзей, а потом поболтать о футболе. Именно поэтому для него самого и для всех вокруг стало удивительным то, что однажды в его жизни появилась Нина.       Девушка словно не замечала всей той нескладности, над которой подшучивали остальные. Какое-то время он даже думал, что Нина с ним только потому, что так было принято в старших классах - у любой нормальной девушки должен был быть парень. В принципе, Шаста в тот момент устраивал и этот вариант.       Их отношения развивались медленно и привычно, и самое правильное сравнение - “как у всех”. Она нравилась его друзьям, к ней неплохо отнеслась семья и она как-то незаметно и очень гармонично влилась в его жизнь и круг общения. Она разделяла его интересы, отпускала в бар с друзьями, порой закатывала скандалы на пустом месте и применяла к нему так отчаянно бесившие эпитеты “зая” и “любимка”, но Антон думал, что именно так и должно быть. Именно так - “как у всех”. Он на полном серьезе считал, что то, что видит каждый день в её глазах - любовь. И если бы тогда Антона спросили, любит ли он Нину, он бы ответил утвердительно. Он был доволен этими отношениями. Пока в его жизни не появился человек по имени Арсений Попов.       С Арсом изначально было сложно. Всё было сложно. Среди тех, кто взвалил на себя практически невыполнимую, как позже выяснилось, задачу - сделать на основе импровизационного театра шоу для развлекательного канала - Попов оказался самым неготовым к этой работе человеком. Антон после первого дня знакомства с питерцами очень долго и в матерных красках доказывал Стасу и Диме, что Арс в этот проект не впишется. Он был слишком неопытным и порой слишком манерным, его идеи были слишком странными, а импровизации - слишком сложными для понимания. Он был для Антона ходячим словом “слишком”, и Шаст был убеждён, что они лишь зря теряют с ним время. От Серёжи и Антона он тоже был не в восторге, но не мог не признать, что ребята, при желании, вполне могли вписаться. А рядом с Арсением для него изначально стоял большой знак вопроса. Естественно, его доводов никто не слушал, и Стас решил попробовать, а там - будь что будет.       Его отношение к Попову менялось очень медленно. Наверное, Антон и сам этого не замечал, но постепенно к Арсению он начал привыкать. И что на тот момент очень удивило - как выяснилось в процессе, Попов был тем человеком, который больше всех старался. Он внимательно слушал, делился идеями и историями из выступлений их питерского проекта, постоянно задавал вопросы об опыте импровизаций “Спорного вопроса”, свободно шел на сценические эксперименты и постепенно предложенные им мысли становились полезными для всего творческого процесса. Его работоспособность, как минимум, вызывала уважение. Он всегда с интересом наблюдал за тем, как импровизируют Антон с Димой, а его реакция оказывалась безошибочной шкалой “попадания” шутки. Арсений смеялся заливисто и открыто, порой сжимая пальцами переносицу и качая головой, запрокидывая голову назад или прикладывая ладони к лицу, и через полгода совместных репетиций Антон мог с лёгкостью назвать с десяток различных эмоциональных окрасок казалось бы одного и того же смеха. Удивление, радость, смущение, восторг, недоверие - всё это читалось по живой мимике, взгляду, интонациям и жестам, и Шаст, не отдавая себе в этом отчёт, начал на Попове откровенно зависать. Возможно именно поэтому он не заметил, в какой именно момент во взгляде Арса на него появилось что-то ещё. И возможно, Шаст не замечал бы ничего и дальше, если бы к концу лета 2014-го об этом не начал говорить Позов.       - Последние импровизации ни к черту, - возмущался Димка, трясясь в душном плацкарте поезда Москва - Воронеж, - детский сад какой-то. Осталось ещё в “крокодила” на сцене сыграть.       - Да ладно, не так уж плохо было. “На букву”, например, по-моему отлично зашло, - отвечал Шаст, прикладывая ко лбу еле-прохладную бутылку колы, - ребята смеялись.       - Да Арс так на тебя пялился - сомневаюсь, что он вообще хоть слово услышал…       Антон тогда отшутился. Но подобные комментарии от друга стали звучать регулярно, а Шаст упорно продолжал их игнорировать, не замечая в поведении Арсения ничего необычного. Быть может, намеренно не обращая на это внимание. Всё изменилось в сентябре того же года, когда они, уставшие и далеко не трезвые, засиделись с Поповым вдвоем на кухне очередной съемной московской квартиры.       Позади была ещё одна неделя репетиций, и утром они все должны были разъехаться по своим городам - там ещё была привычная работа и привычная жизнь, которые тоже требовали их внимания. Антона в Воронеже ждала Нина, а Арсения в Питере - без одной недели жена. Но на тот момент внимания требовала на три четверти пустая бутылка виски, а они уже как час назад выиграли заочное звание самых стойких потребителей спиртного. Старые кухонные часы с погнутой стрелкой показывали начало третьего, когда Арсений, поболтав содержимое кружки в белый горошек с отколотым краем, внезапно спросил:       - Ты любишь её? Нину свою.       - Это тебя предстоящая свадьба на такие вопросы наталкивает? - усмехнулся Антон, опираясь о стенку и вытягивая вперед ноги.       - Нет, просто… мне интересно, что на твой взгляд такое любовь?       - Ну, я где-то слышал, что это просто химическая реакция в организме…, - Антон сам засмеялся от той серьезности, с которой начал искать в голове ответ на этот вопрос, - Арс, давай лучше выпьем. А то вопросы у тебя становятся просто пиздец.       Арсений улыбнулся и поднял кружку, опуская взгляд и качая головой.       - Умер в тебе романтик, Антох. Любовь - её ведь нет как таковой. Ну, это моё мнение. Она складывается из разных чувств - привязанность, нежность, уважение. Страсть, в конце концов.       - Страсть, - повторил Антон, потянувшись своим стаканом к Попову.       - Да, - подтвердил Арс, поднимая на него взгляд. - А ты знаешь, что такое настоящая страсть?       Антон молчал, медленно допивая обжигающий горло алкоголь, а Арс смотрел на него, не отводя взгляд, не произнося больше ни слова. Только внимание его было далеко не на глазах собеседника, а выражение на лице такое, словно он сейчас сам себе отвечал на свой же вопрос. И только тогда Антон смутно понял, на что так давно намекал Позов.       Если бы Антона тогда спросили, каково ему было от взглядов Попова, он бы ответил - неловко. Было неловко тогда, в 2014-ом, когда он ловил на себе этот взгляд даже после того, как на безымянном пальце Арсения появилось гладкое золотое кольцо. Было неловко потом, когда Арс приезжал в Москву, измученный бессонными ночами и плачущей дочкой, и смотрел на него так, словно в помещении кроме них двоих больше никого не было. Антону хотелось спросить “Чувак, какого хрена? Почему ты на меня так смотришь?”. Но он не спрашивал, потому что считал, что это будет самый глупый разговор в этой жизни. Антон не должен был ему нравиться. Антон не должен был нравиться взрослому женатому мужику. Антон считал, что вообще не мог нравиться кому-то “так”.       В мае 2015-го в их отношениях с Ниной начались проблемы. Он всё острее начал понимать, что они себя изжили. Возможно именно потому, что из всех, перечисленных тогда Арсом чувств, между ними, как оказалось, не было ни одного, а была лишь обидная “привычка”. И как-то неприятно было осознавать, что Нина никогда не смотрела на него так, как Арс на той чертовой кухне. Он продолжал цепляться за эти отношения тоже “по привычке”, наверное уже тогда понимая, что они вышли на финишную прямую. И в том же мае Арс впервые его поцеловал.       Очередная вписка в жопе Москвы, очередная ночь с алкоголем, которого в последнее время в жизни Антона стало как-то многовато, очередная (неизвестно, какая уже по счёту) сигарета на незастеклённом балконе. На балконе, на котором они с Поповым мёрзли вдвоём - невыспавшиеся и уставшие, пытающиеся разобраться в своих жизнях. Он даже не смог бы объяснить, как случился этот поцелуй. Он просто случился. Арс потянулся к нему внезапно и резко, словно боясь передумать, а Антону просто хотелось почувствовать себя кому-то нужным, и заглушить хоть чем-то непривычную боль внутри. Именно поэтому он не оттолкнул Попова в ту же секунду. Заглушить удалось на отлично.       - Какого хуя ты делаешь? - прошептал Антон в губы Арсения, всё ещё пытаясь соображать, пока тот, как утопающий, цеплялся за его толстовку.       - Просто заткнись, - посоветовал Арс, вновь приникая к его губам сухим, болезненным каким-то поцелуем с привкусом отчаяния.       И Антону тогда было бы правильнее возмутиться, оттолкнуть Попова, врезать ему, чтобы больше не лез с этой хуйнёй, да хоть накричать, что у того красавица-жена (сам же всем показывал кадры с недавней фотосессии) и маленькая дочка, а у него самого пока ещё есть девушка. Остановить, оборвать, чтобы это безумие закончилось прямо здесь и сейчас, не вырвалось из-под контроля. Но он ничего из этого не сделал, потому что ощущение, которое закручивалось внутри, перебивало весь остальной пиздец, что там творился. И у Антона была дикая мысль о том, что Арс в этот момент чувствовал то же самое. И именно тогда всё пошло по пизде.       Шастун долго не мог поверить, не мог привыкнуть и не мог понять. И откровенно говоря, не очень-то и хотел. Он знал, что это неправильно - постоянно ловить на себе восхищенные взгляды Арса и позволять ему выцеловывать свои губы в пустынных коридорах офиса или тёмных комнатах съемных квартир. А потом возвращаться в Воронеж и нарываться на глупые претензии и очередную ссору, высосанную из пальца. Он каждый раз обещал себе остановиться, но всегда откладывал это на “потом”, которое так никогда и не наступало. Он даже пытался оправдывать - и себя, и Арса за компанию. Обоим было хреново, у обоих в жизни был пиздец, и у Арса, быть может, даже больший, чем у самого Антона. Люди ведь совершают глупости, так почему они с Арсом должны были стать исключением?       Они не клялись друг другу в любви, не обнимались прилюдно и не писали друг другу сопливых сообщений. Они даже не обсуждали это ни разу. Они просто искали друг в друге что-то, что, пусть на несколько минут, приводило их в чувство и позволяло двигаться дальше. Чистые ощущения. Неподдельное желание. Острая необходимость. То, что раскрашивало будни новыми, непривычными красками. Несколько месяцев подряд, встречаясь по чёткому расписанию репетиций, техничек и совместных приездов в Москву/Питер/Воронеж, между ними были только взгляды, которые говорили больше, чем слова, поцелуи и объятия, которые кричали громче любого диалога. И естественно, этого невозможно было не заметить со стороны.       Первым с Антоном об этом решился заговорить Дима. Шасту было даже немного забавно наблюдать за тем, как он несколько раз собирался с мыслями, чтобы задать тот самый вопрос.       - Что у вас с Арсом? - надо же, не прошло и полгода.       - А что у нас с Арсом? - Антон был определенно на этот диалог не настроен.       - Это ты мне скажи. Вы друг на друге залипаете, как два влюбленных подростка. Разве что слюни не пускаете. Шаст, скажи, что мне не о чем волноваться.       Диме определенно не о чем было волноваться. Как минимум, в тот момент Антон считал именно так. Он был полностью уверен в том, что это всё - временное помешательство, которое должно было закончиться так же резко, как и началось. Но в то же время не мог отрицать, что внимание Арса было...приятным. Хоть и пиздец каким непривычным. Ничего не изменилось и после того, как они даже в Москве стали видеться реже - Матвиенко решил перебраться в столицу и снять квартиру, и Арс теперь останавливался у него. Арс ловил настроение Антона иногда даже лучше Позова, Арс идеально подхватывал его импровизации и порой смеялся вместе с ним даже с невысказанных шуток. И Арс смотрел на него, смотрел-смотрел-смотрел… Смотрел, как на восьмое чудо света, каждый раз открыто улыбаясь, ловя ответный взгляд. Он ни в чём ему не признавался и ничего ему не обещал, но всё это было в его взглядах и поступках, и Антону рвало крышу от этих мелочей, потому что никогда ещё ни один человек не чувствовал и не понимал его состояния так хорошо, как это удавалось делать Попову. Только Арс каждый день пытался убедить его в том, что все вокруг - слепые идиоты, и не зависать на Антоне просто невозможно. Только он медленно но верно приучал его к этому отношению к себе, наступая на горло антоновой независимости и закомплексованности. Только он одним секундным прикосновением мог выразить миллион слов, и одним взглядом - ободрить и поддержать. Только он понимал, когда молчаливого, загруженного или рассерженного Антона, каким он часто был вне репетиций, лучше не трогать. И когда в ноябре они впервые засыпали в одной постели - Антону было страшно признаться самому себе в том, что это ощущалось пиздец как правильно.       В голове после той ночи не произошло глобального апокалипсиса, он не начал анализировать свою жизнь и делать какие-то выводы. Он по-прежнему отчетливо понимал, что так быть не должно, но вполне успешно продолжал посылать эту мысль нахуй. Однако после той ночи в нём всё же что-то изменилось - Попова начало хотеться до дрожи в пальцах, и было плевать, что вместе с такими мыслями в голове моментально возникала сотня доводов против. И чем сильнее эти противоречия разрывали его изнутри, тем больше спонтанных, необдуманных поступков он начал совершать. С Арсением порой слетали все тормоза и стоп-краны, и он сам не замечал, как начал к нему тянуться - пытался лишний раз коснуться кожи, смеясь упирался лбом в его плечо и подходил непозволительно близко, нарушая всякое личное пространство. Арс, собственно, делал всё то же самое - Антон смущался, понимая как это выглядит со стороны, но останавливать его не мог и не хотел. И даже проповедь, которую им двоим, как провинившимся школьникам, после одной из техничек читал уставший на всё это смотреть Стас, он слушал через слово. Он понимал, что Шеминов прав, понимал, что грозит им всем, если эта игра выйдет из-под их контроля. Но они обещали Стасу, что не выйдет. И оба молча понимали, что это в какой-то момент перестало быть игрой.       Арсений часто был безрассудным. На съемках он умудрялся выдавать такие фразы в импровизациях с Антоном, что его хотелось приложить по башке чем-нибудь тяжелым. И смотрел на него так, что хотелось провалиться под землю. Антон сдерживался, как мог, чтобы не реагировать на это, но получалось с трудом.       Так случилось и в феврале 2016-го, в один из съемочных дней. Четыре мотора были позади, уставшие Антон и Арс по лабиринтам коридоров Главкино брели в свою гримерку, задержавшись дольше остальных лишь потому, что чертова краска никак не хотела отмываться. Особенно хреново она вымывалась из волос Попова. Шаст управился быстрее - откровенно говоря, можно было и дома - всего пара разводов на руках. Но ему почему-то было почти стыдно перед Арсом, ведь тот был измазан краской весь, и в основном стараниями Антона. Так что Шаст, матерясь, помогал ему отмывать волосы над раковиной в туалете (двадцать минут поисков ключей от душевой успехом не увенчались), чтобы хоть как-то загладить вину. Хотя была и другая причина задержаться. Они снимали второй день подряд, и чем дальше, тем двусмысленнее становились шутки и откровенней - взгляды. Антон отчетливо видел, как со скоростью света на них надвигался очередной неприятный разговор со Стасом.       - Если ты это не прекратишь - я за себя не ручаюсь, - тихо произнёс Антон, немного наклоняя к Арсению голову - съемки в павильонах центра не останавливались даже ночью, и несмотря на поздний час, в коридорах то и дело встречались люди.       - Не прекращу что? - уточнил Арс, продолжая на ходу вытирать волосы полотенцем.       Он прекрасно понимал, о чём речь - Антон чувствовал это даже по улыбке в голосе.       - Ты сбиваешь! - тянет своё Шаст, - Это блять нихуя не прикольно, Арс.       Попов лишь улыбается и, слегка толкая Антона плечом, произносит:       - Ты знаешь - ничего не могу с собой поделать.       И Антон не знает даже, что цепляет сильнее - поведение Арса на съемках или то, как самодовольно он сейчас выглядит, даже не пытаясь извиниться. Но оставшиеся метров двадцать до гримерки он не помнит совершенно, потому что следующее, что осталось в его памяти - как он затягивает Попова в гримерку, даже не потрудившись закрыть дверь, толкает к ближайшей стене и встаёт на колени, одной рукой яростно хватаясь за край джинсов, а вторую запуская под футболку.       - Ты чё творишь? - удивленно шепчет Арс, но остановить не пытается.       Антон поднимает на него взгляд и произносит, глядя в глаза:       - Знаешь - ничего не могу с собой поделать…       Их гримерка - маленькая и тесная, с ворохом вещей, раскиданных по всем более-менее горизонтальным поверхностям так, что уже и не разберешь, где чьи. На столе - пара бумажных стаканчиков - наверняка Серёга снова не допил кофе. И если прислушаться, то можно отчетливо различить гул многочисленной аппаратуры. Но Арс ничего этого не замечает, потому что его внимание сужается до Антона, который суетливо пытается расстегнуть пуговицу на его джинсах. Он отдаленно понимает, что это - полнейшее безумие - хоть их съемочная группа давно разъехалась отсыпаться, в гримерку всё равно могут войти. Да и стены здесь тонкие, словно из фанеры. Он понимает, что давно перерос тот возраст, когда хотелось острых ощущений от секса в общественных местах. Но он ничего не может поделать с собой и своей реакцией на Антона. И сейчас совершенно точно не хочет ничего с этим делать.       Антон берёт в рот сразу же, как только ему удается стянуть к коленям джинсы Арса и вытащить из трусов его едва начавший твердеть член. Арс лишь успевает закусить ладонь, чтобы заглушать стоны, потому что сосёт Антон охуенно, то заглатывая почти до основания, то выпуская изо рта и очерчивая языком рисунок вен, то оставляя во рту лишь головку, помогая при этом рукой.       Сейчас, стоя перед Арсом на коленях, Антон совершенно не думает ни о какой нежности. О том, как он в этот момент выглядит, он тоже не думает. Арс снова остановился у Матвиенко, и он заебался который день держаться на расстоянии и довольствоваться короткими, словно сворованными поцелуями. Он хочет отыграться за то, что Попов изводит его каждый съемочный день - своими словами и взглядами, своими мимолетными касаниями, своими сообщениями, да даже своими чертовыми джинсами с порванными коленками. А ещё он хочет наконец скинуть накопившееся напряжение. Антон не знает, когда научился скидывать напряжение, отсасывая другому мужику. Но на данный момент эта близость и те эмоции, которые он от неё получал, были лучшим лечением многих жизненных проблем, а такой Арсений - с влажными растрепанными волосами, зажмуривший глаза и с трудом дышащий сквозь сжатые зубы - лучшим лекарством.       Арс становится податливым почти сразу, плавится под его руками - мгновенно. Он тянется к Антону, пытаясь запустить пальцы в волосы, потому что этого не хватает и хочется ещё - жарче, быстрее, глубже. Но Шаст перехватывает его руки и с силой прижимает их к стене, пресекая дальнейшие попытки - словно в наказание за все провокации последних дней, словно в попытке теперь заставить помучиться уже самого Арса. Попов шипит сквозь зубы “Сука!” и прикладывается затылком о стену, скребя по ней же короткими ногтями. Антон задевает зубами чувствительную кожу, и Арс добавляет “Дважды сука!”.       Антона сложно назвать мастером минета - в конце концов, у него в этом не такой большой опыт. Но сосёт он старательно, и весь его вид в этот момент - грёбаное совершенство - раскрасневшиеся щёки, растрёпанные волосы, горящие, почти черные от возбуждения глаза - да он блять ловит кайф не меньший, чем сам Попов. Арсений не открывает глаза и не опускает взгляд вниз, потому что знает - от вида такого Антона кончит сразу же, как мальчишка.       Шаст отпускает запястья Арса, как только тот перестает сопротивляться, и кладёт руки на его бедра, прижимая к стене, не давая двигаться, царапая кожу прохладными кольцами. Он не смотрит на Арса сейчас, но в малейших деталях может представить часто вздымающуюся грудь, открытую напряженную шею, по которой стекают капельки пота, и то, как резко дёргается пересохшее горло в попытке проглотить слюну.       Они оба понимают - Арсу долго не продержаться. Антон знает его прекрасно, успел выучить, и чувствует приближение его оргазма по напрягшимся мышцам и изменившемуся дыханию. Он ускоряет движения руки у основания члена и сосёт, то задевая головкой нёбо, то упираясь ей в щёку, и наконец Арс срывается. Шаст не даёт ему отстраниться и не отстраняется сам - он лишь слышит короткий рваный вдох, почти всхлип, и максимально ускоряет темп, пытаясь взять ещё глубже. И Арс не выдерживает - всё же запускает пальцы в русые волосы, сжимает пряди и кончает, не сумев подавить протяжный хриплый стон.       Проглотив всё до последней капли, Антон выпускает член изо рта и прислоняется лбом к бедру, тяжело дыша, продолжая гладить кожу под пальцами, словно теперь пытаясь успокоить. Арс не говорит ни слова, не двигается даже, стараясь выровнять дыхание и дождаться, когда перед закрытыми глазами перестанут мерцать яркие точки. Речь возвращается секунд через тридцать, когда колени перестают дрожать и он почти уверен в том, что не упадёт, если сделает хоть шаг в сторону. Он делает глубокий вдох и шумно выдыхает:       - Блять…       Антон ухмыляется на это, но другой, совсем не экранной улыбкой. Он отпускает Попова и садится рядом, прислонившись спиной к стене, от которой тот всё никак не может отлепиться, и, глядя на него снизу вверх, произносит:       - Ты давай это ещё на камеру в мой адрес скажи, порадуй шипперов.       Арс даже не отвечает ничего на это - просто отталкивается от стены, в три шага пересекает узкую комнату и садится на диван, прямо на чьи-то вещи - ему до лампочки сейчас, если честно. Наощупь находит под горой футболок бутылку с водой, делает несколько глотков и откидывается на спинку дивана, очень медленно выдыхая. Он смотрит на Антона вопросительно, и Шаст словно мысли его слышит, мотает головой, молча давая понять “Не нужно. Не сейчас. Не могу”. Он, так и не поднимаясь с пола, дотягивается до висящей на ближайшем стуле куртки и вытаскивает сигареты, закуривает прямо в гримерке - в ближайшем к ним павильоне снимают какой-то военный фильм, и поглотители дыма работают на всю. Антон курит медленно и старается на Арса не смотреть, чувствуя, с каким трудом отступает возбуждение. Поднимается с пола, не докурив совсем чуть-чуть, подходит к Попову и отдаёт тлеющую сигарету. Арс молча принимает её и делает глубокую затяжку, насколько хватает лёгких, скуривая остаток сразу до фильтра. Шаст тушит окурок в том самом стаканчике, в котором Серёга оставил недопитый кофе.       В гримерке нет окон, но они знают - на улице почти ночь. И идти куда-то уже нет ни сил, ни желания - остаться бы здесь до утра, но условия не позволяют. Они посылают нахуй здравый смысл и едут в давно примеченную гостиницу, понимая, что вечер на этом теперь не закончится, да и Попов не привык оставаться в долгу.       Матвиенко утром даже не спрашивает у Арса, где он был и почему не ночевал дома. Просто качает головой, случайно встречаясь с ребятами на входе в Главкино, и отдаёт Попову свой кофе, понимая, что другу он сейчас определенно нужнее. Они заходят в здание втроём, лишь коротко поздоровавшись друг с другом, и Серёга бросает им в спины:       - Вы доиграетесь когда-нибудь! Вот закроют из-за вас проект, я лично выебу обоих.       “Да доигрались уже”, думает про себя Арс, “доигрались”.       Если Антона спросят, что такое страсть, он ответит - Арсений Попов. Хотя на вопрос о том, что такое пиздец, он ответит так же.