Я знаю, что я бессмертен

— Оторвись уже от своих «размышлений», — раздался тихий мамин голос с кухни. — Никуда они не денутся. У тебя еще будет время подумать, а сейчас иди сюда, нам нужно поговорить. Вот уже который день я прихожу домой, кидаю привычное «мне нужно поразмышлять» и ухожу в свою комнату, чтобы думать. Думать, думать и думать, до головной боли думать, думать до красных глаз, неотрывно глядящих на потолок, словно нет ничего интереснее, думать до мешков под глазами из-за недосыпа и истощения, морального и физического. Вот уже 21 день прошел со дня последнего звонка, а я все думаю, что мне делать дальше. 21 День сплошных размышлений прошли для меня как в тумане. Помню, как мы стояли на линейке, слушая последние слова нашего классрука. Помню, как она говорила что-то о прекрасном будущем, как будет скучать по своим остолопам-лодырям… Она много говорила, но сейчас я и не вспомню, что именно. Помню, как она плакала в конце. Все тогда кинулись обниматься с ней. И я тоже, но чуть позже. Она так плакала, но все говорила и говорила… многие слова невозможно было понять из-за слез, но нам и не нужно было понимать. Достаточно было и того, как она жалась к нам, с какой болью в глазах слушала наши прощания, как крепко, почти до хруста костей, обнимала нас. Кажется, я тоже что-то сказал. Что-то заурядное и формальное, но она все равно была рада. Не так я представлял наше прощание. Но, тем не менее, сказав напоследок «до скорых встреч», я первым вышел из толпы и ушел. Нет. Убежал. Со стороны могло показаться, что я просто шел, но я бежал. Я тогда сам не понял, как оказался в парке. Я купил сладкую вату и сел на одну из свободных скамеек. Кажется, я даже плакал. С тех пор каждый новый день был точной копией другого. Я приходил в парк, покупал сладкую вату и проводил там все свое время до самого вечера. Потом уходил в комнату, чтобы думать. Многие мои друзья уже поступили в хорошие ВУЗы. Кто-то присылал мне фотки документов о зачислении, кто-то звонил мне и сквозь слезы рассказывал, как думал, что никогда-никогда не поступит. А я все думал. Думал и думал. Я хотел поступать в театральный. С детства у меня лежит к этому душа, но у меня вряд ли получится. Я всегда был хорош в актерском мастерстве, с детства участвовал в различных постановках. Многие говорили, что у меня талант. Приди я с этим в любой театральный ВУЗ — сразу же приняли бы. Вот только мои оценки оставляют желать лучшего. ЕГЭ я сдал так себе. Не то чтобы это на что-то влияло, скорее, имей я неплохие баллы, меня бы просто зачислили на бюджет. И я бы учился. Учился бы и учился. Вот только у меня плохие баллы. Поэтому мне придется платить за обучение. Но это огромные деньги. Моя мать столько не зарабатывает, а других родственников я и не знаю. И каждый день я думал о том, что мне делать, как быть. Может, мне лучше забыть о своей мечте и пойти дво… — Ну хватит уже. Иди сюда. Разговор и правда серьезный, — в голосе мамы теперь отчетливо слышались нотки раздражения. — Да…хорошо Я встал со своей кровати и пришел на кухню. Мать стояла у окна, комкая в руках полотенце, и смотрела на детей, играющих во дворе. Это плохо. Она всегда становилась у окна и размышляла какое-то время, прежде чем начинать говорить о чем-то серьезном. — Давай потом. Хватит с меня уже проблем. — Ты поедешь в Германию. — быстро проговорила мама. Вот так всегда.Она знает, что я не буду выслушивать с самого начала, потому что сначала всегда скучно.Она знает, что я уйду, как только она начнет говорить, поэтому начала с конца, чтобы заинтриговать меня. — Я слушаю. — Понимаешь, у нас есть родственник, мой отец, Генри Нойман. — Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, — Генри Нойман? Отец? То есть, мой дедушка? Впервые слышу о нем. Нет, мама, конечно, говорила, что у нее немецкие корни, но она никогда не говорила мне о Генри Ноймане. — Он страдает болезнью Альцгеймера. И ему нужна помощь родственника. Твоя помощь. — Почему моя? А ты? — Меня не пустят с работы на такой долгий срок, а ты, как я вижу, еще не определился с поступлением... — речь мамы становилась все более и более бессвязной, и говорила она быстро. Я начинал теряться. — Так, прекрати. С какого ты решаешь все за меня? И что за внеплановая поездка? Я даже не знаю, кто такой этот Генри Нойман! Никуда я не поеду. — Пожалуйста, сынок. Это мой отец, и ему действительно нужна помощь. Мне жаль, что я не могу ему помочь, но ты... Ты можешь. — говорила она быстро и сбивчиво. Что-то здесь не так. Моя мать никогда не занималась благотворительностью. Ей всегда было плевать на чужие проблемы, как и мне. «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих», — вбивала она мне в голову с самого детства. Тем более она не станет помогать какому-то Генри Нойману, о котором она молчала семнадцать лет и продолжала бы молчать, если бы не его болезнь, даже если он и был ее отцом. То, что она пыталась до меня донести, абсолютно точно не было правдой. — Прекрати это сейчас же. Скажи правду. Она резко замолчала. Ее уже почти высохшие глаза были наполнены обидой. Собравшись с мыслями, она начала говорить уже медленнее: — В-общем, я не хотела тебе этого говорить. Но, раз ты настаиваешь, я скажу. Генри Нойман — мой отец, он очень богат. Будучи выходцем из небогатой семьи, он все свои силы бросил на открытие своего бизнеса. Сейчас у него много денег, и он готов отдать их тому, кто проведет с ним определенное количество времени до начала тяжелой стадии, когда он уже не сможет продолжать жить без помощи медперсонала. — Но почему он не наймет сиделку? Да любой будет готов предоставить ему такие условия, какие он только пожелает, если только заплатит. А денег у него, как я понял, немало. — Я не знаю. Может, просто прихоть полоумного на старости лет. — Сколько он обещает? — Точная цифра неизвестна. Но это очень много. Думаю, должно хватить на шикарную квартиру в центре Берлина с дальнейшим проживанием, ни в чем себе не отказывая, в течение многих лет. Я даже присвистнул. Неужели старику настолько приспичило провести остаток своей жизни с абсолютно любым родственником, что он даже готов пожертвовать такие деньги? Хотя, какая ему разница? Проживет он еще от силы пару лет, да и загнется в своей больнице оттого, что даже поесть нормально не сможет из-за болезни. — Соглашайся. Как видишь, это отличная возможность заработать деньги. Тем более у тебя будет много времени на то, чтобы выбрать, куда поступать. У тебя же сейчас с этим проблемы, я знаю. — Нет уж, пусть сам... — я остановился на полуслове. Деньги. Это ведь единственное, что отделяет меня от мечты. Какая ведь разница, сколько я проведу со стариком, если потом я выйду с полными карманами? Мне же хватит на обучение в любом ВУЗе страны! А насчет возраста… что ж...поступать ведь никогда не поздно! — Я СОГЛАСЕН. — Ух, — мама резко выдохнула и расслабилась, но тут же удивленно добавила, — А что так резко согласился? — Ты же хотела, что бы я согласился? Я согласился. А остальное и неважно. Мама еще некоторое время смотрела на меня с подозрением, но потом отпустила собирать вещи. — Завтра вылетишь в Берлин рано утром, там на остановке тебя уже будет ждать машина Ноймана с водителем, он отвезет тебя. — Погоди, так ты уже договорилась?! — Ну конечно, я знала, что смогу тебя убедить. Так вот, он отвезет тебя в его загородный дом, там и познакомитесь. В твои обязанности будут входить совместное времяпрепровождение и помощь по дому. — Утки, надеюсь, менять не придется? — Только при необходимости. -… -Да шучу я, шучу. У него еще не настолько все серьезно. Утки ему будут уже в больнице менять, когда начнется последняя стадия. С противоречивыми мыслями я пошел собирать чемодан. С одной стороны, не то что бы я был рад чужой болезни, но с другой... это ведь отличная возможность поменять свою жизнь в лучшую сторону. Сегодня я, возможно, впервые поверил в то, что мечты сбываются. Вот только что меня ждет? Сколько времени мне придется провести с этим… с кем? Кто вообще этот Генри Нойман? Я терялся в догадках, никак не мог заснуть. Лишь под утро я почувствовал, что мои глаза слипаются. Последней моей мыслью было «Надеюсь, мне не придется готовить ему, я же совсем не умею.»