дурак.

Скажи, просто скажи, что ты пошутил. Блять, мелкий, я готов молиться всем известным миру богам. Хочешь, на колени встану, в церковь пойду? Сделаю домашку по алгебре и даже сам напишу сочинение. Черт с тобой, я даже осилю тот параграф по физике. Просто скажи, что ты пошутил. Развел, наебал. Нахуй, Данила. Не надо так... не пугай. Не надо все портить. Только не это. У меня никогда ведь не было брата, а я так хотел, так просил. Только у папы все время был бизнес, у мамы — маникюр и салоны. А потом вот он — ты. Как сбившаяся надежда, как ответ Деда Мороза тупым детским мечтам. Данька, ты же такой... заумный и нудный. Хрупкий, как ромашки за домом. Кажется, немного, и ветром погнет, все перышки общипает. Впрочем, это ведь уже даже не про цветы. Тебя пиздить хочется просто нещадно. Или переломать ноги любому, кто залупиться только посмеет. Утыркам этим типа Петрова. Слушай, а если бы в нашей жизни было то волшебство, от которого ты, оказывается, сходишь с ума, раздобыли бы хроноворот, вернулись в прошлое и все изменили. Нет, ты не понял, не на 16 лет в тот роддом... как бы я жил, если бы ты не появился однажды? На пятнадцать... не лет. Всего на четверть часа назад. Чтобы отвлечь тебя какой-нибудь ерундой. Про Эльку опять говорить или Диану и насколько она охуенна в постели, выпытывать твои горизонтальные подвиги с Янкой, вспоминать несостоявшуюся свадьбу и как тебя, лопуха, развели с этим ребенком, которого не было даже в проекте. Все, что угодно, но не позволить тебе. Так стоять... Так смотреть, чуть снизу вверх. И хлопать ресницами — они у тебя на кончиках золотистые, знаешь? Румянец на щеках разгорается, как с мороза. Зрачки... если бы не знал, что ты чист —решил бы, что на колесах. Это ж пиздец, Дань, а не зрачки. Ты сейчас вообще что-нибудь видишь? — Кажется, я немного тебя ошарашил. Ты это называешь "немного". Черт, да я все буквы забыл, звуки все и слова. Пялюсь на тебя, как дебил, и ртом воздух хватаю. То ли от того, что тут душно. То ли из-за того, что ты такой хриплый... как заболел. Сипишь, а у меня почему-то пересыхает во рту. Как эхо. Подожди, здесь надо немного проветрить. Куда они так натопили? По сравнению с этим в сауне просто прохладно. — Вань, ты что-нибудь скажешь? Сказать? Кажется, я сейчас только способен мычать, как немой. Это называется не огорошить даже — охуярить с порога, не удосужившись даже раздеться. — Вань, ты меня не пугай. Я? Тебя? Не пугать? Не охуел ли ты, Иванов? Можно подумать, это я влетел, как чумной, весь засыпанный снегом, вон на паркет сколько воды натекло. Ворвался и говорил мне такое. Данька, так просто нельзя. Не с парнем. Не с братом. Ну, что же ты... — Самое страшное знаешь что было? Ну, когда думал — все, и с Яной — это теперь навсегда. Что не смогу, не посмею признаться... тебе. А потом ты с Дианой. И каждый раз, когда ты у нее ночевать оставался, меня на части будто резали. А теперь... Яна призналась, и ты вернулся домой. Я не подумал, что мы могли бы... Я просто держать больше в себе не могу. А ты молчишь и молчишь. Вань, очень противно? Ты меня теперь ненавидишь? Хочешь, ударь... Вот умный вроде, отличник. А иногда такой идиот непроходимый. Ударить? Отпинать, может? Петрова позвать и компанию? — Вань, я как со стеной говорю. Нет, с фотографией. Но я же слышу, как дышишь. А как сердце колотится где-то в горле? Как потеют ладони, тоже знаешь? И руки будто чужие. И не могу не смотреть. У тебя обветренные губы, а на верхней трещинка тонкая. Слева. Она исчезнет, если лизнуть... пару раз. — Ваня, я не какой-то больной, ты не думай. Хотя... ты ждешь, наверное, что уйду? Прости меня, ладно? Я больше не буду. Ни слова... И, может, дед разрешит пожить в той квартире. Или останусь на даче... — Тише, Дань. Замолчи. Руки у тебя ледяные, а еще почему-то так сильно дрожишь. Голова кругом, как после шампанского, только пузырьки не лопаются в носу. Тонкий такой, замер. Я же говорил... хрупкий, просто как ромашка. — Все хорошо, замолчи. Пойдем... в комнату нашу пойдем. А пахнешь ты книгами и компотом мам-Лиды. И она — потом когда-нибудь, позже — определенно оторвет мне башку, что не отговорил тебя, когда мог, позволил свернуть не туда. Я позволил тебе? Тише ты так, не дрожи. — Ты меня ненавидишь? — Какой же дурак.