Взятие Бастилии

Все мы люди, иррациональные животные, отличающиеся от прочих животных своей способностью истово верить в причудливые конструкции, которые сами же и создаем.

Роберт Фогелин. На канате разума, 2003.

      14 июля Франция наполнена духом празднества и веселья. Французы по натуре праздны. И очень любвеобильны.       Нет, не любвеобильны. Интимны. Пожалуй, это определение подойдет идеально точно. Опираясь на мои наблюдения, я с уверенностью могу сказать, что все они как один открыты для любви как для воздуха. Я нисколько не буду удивлен, если кто-то из местных жителей вдруг поведает мне, что вопросы любви и секса затрагиваются во французской семье так же непринужденно и просто, как обсуждение новой коллекции Кристиана Диора или нового три тысячи восьмого сорта сыра. Но я был крайне удивлен, узнав о том, что у них есть какие-то замысловатые процедуры вагинального омоложения. Должно быть, очень заманчиво! Я подергиваю газету, чтобы распрямить её, и мельком продолжаю наблюдать за посетителями бара. Перечитывая одну и ту же строку, я вновь возвращаюсь к вопросу: «Что я здесь делаю?». Ну, я много путешествую, - отвечает мне мой внутренний голос, который гораздо приятнее и мелодичнее того, что обычно слышат люди. К тому же, отчасти, я здесь потому, что я – писатель, - продолжает он, - и следующая стрела моего пера метит в ту точку, где обычно политические карты мира изображают Францию.       Кряхтящий вентилятор бросает мне в лицо горячий воздух, пока я усиленно пытаюсь вспомнить значение малознакомого мне слова. - Lasciamo andare, - я услышал раздраженный тонкий голос, в точности такой, какой представляю, воображая истинных молодых итальнок, - Оставим это.       Бросив неприступное слово, я переворачиваю страницу, чтобы краем глаза установить источник недовольных эмоций.       Итальянец в белой рубашке невозмутимо объяснялся спутнице. Он накрыл своей ладонью её светлую руку, но в ответ девушка только воспротивилась, да к тому же отдернула руку. Таки не сумев разобрать, я всё же был уверен, что виной всему другая женщина. - Ne ho gia le saccocce piene! – Выкрикнула она. – Мне это надоело.       Итальянец поджал губы. Теперь уже все посетители бара поочередно оборачивались к их столику. Мы встретились взглядом. Бедняга. Держись, солдат.       Остервенелая сеньорита вскочила со своего места. Я заерзал в стуле, готовясь к развязке. Обычно на этом моменте случается самое интересное. - Lasciar passare! – Воскликнула девушка, когда провинившийся возлюбленный преградил ей дорогу. – Дай мне пройти. - Lasciami fare! – Рявкнула она, прежде чем вырваться из его рук и захлопнуть за собой дверь. – Отцепись.       Он схватил со стола ключи со шляпой и бросился за ней. Колокольчики на двери зазвенели во второй раз. Видно, это конец.       Время тянется долго, когда единственным твоим развлечением является наблюдение за гостями и подслушивание чужих разговоров. Тем не менее я знал, что сижу здесь уже третий час.       Одно моё ухо обдувалось жгучим воздухом, другое пеклось в раскаленном пространстве распахнутого окна, за коим стоял знойный летний вечер. Но я твердо решил вынести все муки ада, какими бы они ни оказались, и встретить праздничный момент, наблюдая за фейерверком из высокого окна. Поскольку делать оставалось нечего, я смиренно ожидал, пока стрелки на часах пробьют одиннадцать.       Иногда, когда голоса стихали, а дороги освобождались от пешеходов, я слышал отдыхавшее Средиземное море. В такие минуты сильнее всего одолевало желание отправиться к причалу. И держала меня только моя непоколебимая идея.       Однако чем дольше я просиживал штаны за вечерней газетой и бокалом бренди, тем большее недовольство овладевало мной. В конце концов, я пришел наблюдать за французами, но ни одного француза здесь не водилось. Кругом одни туристы. Казалось, они заподозрили что-то неладное и все разом запрятались от меня в укромные места, о которых простому писателю-отшельнику не дано знать.       В первые дни своего путешествия я всячески старался отгадать человека, не слыша его языка. Сейчас я мог назвать себя экспертом в этом деле. Я посмотрел в окно, мимо которого сновали группы туристов. Разглядывая прохожих, я так увлекся своей игрой в отгадки, что не заметил, как зазвенели колокольчики на двери. Наверное, я также не заметил, что у всех мужчин в баре мгновенно отвисла челюсть. И не заметил, как уставился сам.       Одно я понял сразу: эта дама точно самых подлинных французских кровей. Она медленно прошла за свободный столик. В затихшем баре раздавался только топот её тоненьких каблуков. Сейчас я почти уверен, что в то мгновение я видел её ангелом, спустившимся с небес, овеянным ореолом чистоты и вечности. Какая необычная девушка, - до сих пор думаю я. А тогда… не могу сказать. Тогда я так был охвачен её красотой, что все мои мысли куда-то исчезли, и в то же время все они кружили над головой. Я почти беззвучно зажег сигарету, размышляя, что же произошло со мной полминуты назад. Мне помнится, она спустилась в этот черный мир под второй ноктюрн Шопена, озаренная ярким светом… Или под пятую симфонию Бетховена, пронзив все мужские сердца!.. Нет, я точно знаю, что где-то звучала «Bella» Майтре Гимса, мы ведь в современной Франции.       Я ощущал себя актером итальянской драмы. Передо мной сидела французская Малена, ввергавшая в трепет, какой Монике Беллуччи не удавалось воплотить ни в одном кинофильме. Возможно, это мой табачный дым придавал антуражу, а возможно, её белоснежная винтажная одежда пятидесятых годов, переносившая всех нас в Ниццу того времени.       Я гадал, что она скрывает за пиджаком, в то время как её локоны щекотали её скулы, а спрятанные юбкой ноги – моё воображение. Кажется, я уже смотрел на неё с нескрываемым любопытством, выпуская в воздух клубки дыма. А она всё никого не замечает. Лишь едва заметно кивнула хозяину бара при входе, будто давно его знала.       Кто же она такая? Эти четыре слова кружились в моей голове, заставив напрочь забыть все вечные вопросы. Отныне она была для меня главным вечным вопросом.       Такие женщины никогда не бывают отгаданы до конца. Ты можешь прожить с ней всю жизнь, и самонадеянно полагать, будто познал её во всей полноте, но где-то в глубинах её неприступной души таится ещё один секрет. И ещё один. И ещё. И нет конца потоку внеземных таинств. Эта женщина так же вечна, как Космос. Я слышу её на устах каждого из присутствующих. Мне хочется воспевать её стихами русских поэтов, голосом Бога, музыкой Страсти и Любви.       Интересно, что она закажет? Шампанское? Вино? Быть может, она любит что-то покрепче?.. Она не изучает меню. Наверное, она из таких людей, что давно имеют на всё хорошо продуманный план. Мимо окон с рёвом проносится мотоцикл, и я не успеваю расслышать её заказ. Но читаю по губам: манговый сок. Теперь у меня есть предмет олицетворения. И как только я сам не додумался? Ведь это сразу мне бросилось в глаза. Да, именно манго. В мире столько разных женщин. Одни привлекательные, как малина, но, попробовав, в первую очередь непременно ощущаешь кислинку. Бедняжкам приходится часто страдать, когда их партнер отмахивается от тарелки с розово-алыми ягодами, не дождавшись приятного послевкусия. Он тут же бросается к пиале с клубникой. И довольствуется ею. Ведь клубника, она… какая бы ни попалась, неспело кислая и даже горькая от перезревания, её всегда можно разбавить сахаром. И даже шоколадом. А вишни? Я знаю много prunus avium, хотя этот вид почти такой же редкий, как манго. Но невероятно страстный, желанный. Такую не найдешь в разгар зимы, она не лежит рядом с клубникой и малиной, такую нужно ждать. Но разве это большая цена? Prunus avium любит даже самый ленивый мужчина. Ради такой любой готов терпеть её надоедливые косточки, ветки, да хоть червячки! Он даже согласен очистить её от всех недостатков, так она притягательна.       И среди всех видов женщин не найдется ни одной, кто был бы хоть чуточку равен женщине-манго. О, эти женщины не достаются кому попало. За них надо платить высокую цену. Но сложнее всего их отыскать.       И тот глупец, что возразит мне, ничего абсолютно не смыслит в женщинах. Истинное манго не то, за что выдают его миллионы городских магазинов. Оно невероятно сочное, мягкое и аппетитное. Такое лакомое, что нельзя просто помыть и усесться за стол. Настоящее манго всегда съедается прямо с разделочной доски.       Никто не смел нарушить восхищенную тишину, и поэтому Бог послал к нам компанию резвых мальчишек. Я глядел, как беспечно они ворвались в заведение и, с хохотом обсуждая что-то, уселись за стол. Я уже было решил, что они слишком юны, чтобы разглядеть её красоту, услышать зависшее в воздухе волнение, но один из них уже замер. Он уставился на неё, слегка разинув рот. Я ухмыльнулся. Когда-то и я был мальцом, преклонявшимся перед повзрослевшими девушками. Официант преподнес ей стакан сока, так галантно, как мог. - Мерси, - улыбнулась она, обнажив белые зубы.       Я прищурился. Эта улыбка не была похожа на ту, какая стояла на её губах, когда она вошла. Тогда она будто говорила всем: «Я знаю очень интересный секрет». Краем уха я слышу, как насмехаются над юнцом его друзья. Не будь я трезв, я бы обязательно решил, что у него и впрямь есть шанс, и посчитал бы своим долгом сообщить ему об этом. Моя сигарета догорает, а я всё гадаю. Черт, да мне не хватит и всей пачки. Я стараюсь уловить её взгляд и смотрю в том же направлении, однако ничего необычного не обнаруживаю. Она не пьет свой сок. Почему она не пьет? Неожиданно для себя я понимаю, что за всё время она ничего не делала. Хотя создавалось впечатление, что она занята чем-то невероятно важным. Я не вижу у неё мобильного, и тихо фыркаю: зачем бы понадобился телефон, когда ты в теле такой красавицы? Эта уверенность в себе, она не присуща тем людям, что от одиночества копаются в своем смартфоне, заверяя весь мир: «Все в порядке. Я не скучаю, у меня есть умный телефон».       Что ж, она явно не девушка по вызову. Такие так не одеваются, да и вульгарного в ней ничего нет. И не принцесса, она не так юна. Хотя, признаться, запросто может сойти. Но вместе с королевской грацией и уверенностью в ней есть нечто такое, что заставляет бояться и уважать её. Да, она в точности такая, какой должна быть истинная королева. Её загадочный взгляд. Это резко отличает её от тех, кого принимают за принцесс, робких и наивных. Моя сигарета затухает. Я отворачиваюсь к окну и всматриваюсь в точку, откуда предполагалось запускать фейерверк. Ночное небо против моей воли рисует предо мной картину минувших мгновений. А я-то думал, что она, как Малена, усядется за стол, закинет ногу на ногу и, достав сигарету, будет ждать. И тотчас все мужчины, включая меня, ринутся к ней с зажигалками в руках. А она заказала манговый кофе… то есть, сок. - Доброй ночи, мадам.       Я отвернулся от окна и увидел, что место рядом с Маленой наконец занято. Она без тени смущения оторвалась от своих дум и поглядела на мальчика. - Доброй ночи, - тепло ответила она. - Как Вас зовут?       Я сразу подумал про себя: пацан импровизирует. А она наверняка сейчас назовется Маленой. Немного помедлив, она произнесла, не отрывая от него глаз: - Бастилия.       От такой непредсказуемости я нахмурился. Бастилия? Я был уверен, что Малена назовется каким-нибудь необычным и красивым именем, и что она наверняка приехала сюда на ретро-кабриолете из Монако. Я ожидал услышать Веро́нику, Ангелину, Мела́нию или Анастасию. Я посмотрел на мальчишку и понял, что он тоже слегка озадачен. Это так банально, учитывая то, что мы во Франции. Хотя я никогда и не слышал такого имени. - А тебя? – Вдруг спросила Малена. То есть, Бастилия. - Меня зовут Тома́. - Тома, - повторила она.       Он смотрел на неё снизу вверх, бросив локти на колени и сцепив между собой пальцы. Ну и что ты собираешься делать дальше, сынок? – хотелось мне спросить. - Бастилия, - проговорил он, - почему Вы здесь одна?       Моя бровь, перестав меня слушаться, машинально поднялась вверх. Она с удивлением посмотрела на него, словно королеве задали непристойный, неправильный вопрос. Всё это навеивает такой банальщиной, - теряя интерес, думал я. Но она вдруг засмеялась. Не будь здесь так тихо, все бы непременно подумали, что она смеется над ним. - А сколько тебе лет, Тома? – Умилилась она. - Мне шестнадцать. Возбужденные подростки перекрикивали любого из посетителей, а проносившиеся мимо мотоциклы заглушали всякий голос. Так я и пропустил большую часть их беседы. Бастилия сообщила, что ей уже пора уходить. - Но разве Вы не останетесь посмотреть праздничный фейерверк? - Я не праздную этот день, - улыбаясь, с грустью в голосе ответила она. - Постойте, - Тома остановил её за руку и схватился за карман. Неужели достанет оттуда фамильное кольцо? – Всё же мне бы очень хотелось, чтобы Вы сделали для меня это. Мы с нетерпением ждали её ответа, а она всё смотрела в его умоляющие глаза и думала. В следующее мгновение она сидела рядом с ним, а я глазел, как истукан. Он достал оттуда не кольцо, а всего-навсего телефон. Я был полон решительности подкараулить этого мальчишку и отвоевать этот телефон. - Но только потому, что ты единственный мужчина, которому хватило смелости заговорить со мной, - сладко произнесла она.       Тома уже вытянул перед собой руку и приготовился сделать «селфи», как вдруг Бастилия потянулась ближе и, закрыв глаза, прильнула губами к его щеке. От неожиданности он шире улыбнулся, в глазах его засветились огоньки. Вот уже дважды за вечер у мужской половины бара едва ли не отвисла челюсть.       Я мельком заметил в окне залпы: фейерверк запущен. Бастилия встала, и так же грациозно, как вошла, удалилась под звуки первых залпов на улицы ночной Ниццы, а я остался за столом, не веря своим глазам. - Ну конечно, брат. Другой такой нет, - промурлыкал Тома, демонстрируя друзьям фото.