не плачь, душа

Нужно ли искать родственную душу? Или родственные души сами встретятся в необходимый момент?

Кажется, есть россказни о том, что чужой взгляд на себе можно заметить, некоторые даже говорят, что физически чувствуют своей спиной (или чем еще), что на них кто-то смотрит исподтишка. Наверно люди, любящие разглядывать других людей, вообще об этом не слышали. Или попросту не верят в подобные «сказки». Чимин разглядывает парня, сидящего наискосок через пару пустых столов в учебном читальном зале, и, честно говоря, не видит в нем ничего особенного, просто остановил от скуки шныряющий взгляд. Тот даже не засыпает, а действительно настойчиво вчитывается в раскрытую книгу — название которой Чимин не видит, сколько не щурься — выглядит таким серьезным, только оправы для антуража не хватает. И, кажется, она бы ему даже пошла. Чимин просто любит разглядывать людей, до этого он искоса поглядывал на девчонку-младшекурсницу, судя по всему, с другой стороны ряда столов, а теперь обратил внимание на парня. Пусть поначалу это самое внимание привлек вовсе не он. На столе возле стопки книг телефон в подозрительно знакомом цветастом, даже ляпистом чехле, который тот периодически поднимает со стола, чтобы что-то секундно проверить. Чимин разглядывает свой телефон, что почти не выпускает из рук вместо того, чтобы написать, наконец, заключение к своей работе, словно впервые, хмыкает себе под нос, понимая, что они одинаковы. Удивительное совпадение после того, как слышал пару раз комментарии о слишком «вырвиглазной» и «дурацкой» расцветке, которая Чимину нравится. Не задумываясь, на автомате совершенно, он смотрит в сторону парня снова, попытки разглядеть вдавленные буквы на корешке книги тщетны, зато можно остановиться на растрепавшейся темной челке, взгляд из-за которой резко впивается в собственные глаза. Пак моментально вспыхивает до кончиков ушей, понимая, что его сейчас поймали на совершенно бесстыдном разглядывании. На самом деле ничего слишком страшного в этом нет, ведь он не вторгается в личное пространство, вроде как, но что-то внутри требует срочно оправдаться перед незнакомцем, поэтому он поднимает свой телефон, указывая на него пальцем под аккомпанемент грозного взгляда парня, чей покой был только что нарушен. Хотя, не такой уж он и грозный. Вполне безобидный, как через секунду замечает Чимин, завидев коснувшуюся губ улыбку и легкий кивок в его сторону. Смущение постепенно отступает, а взгляд все же продолжает делить на молекулы, пока незнакомец не встает со своего места, прихватив книги, и не покидает читальный зал. Может, это и правда из-за него парень встал и ушел? Не стоило разглядывать так навязчиво и почти бесконтрольно. Чимин действительно любит разглядывать людей, при этом — парадокс — у него до ужаса плохая память на лица. Когда в кофейне официант старательно разглядывает уже его, Пак может только с искренним непониманием посмотреть в ответ. — Это ты тот… парень с чехлом? — официант усмехается, протягивая покореженный от влажности лист с меню, которое Чимин и так знает наизусть. В голове на секунды совершенно пусто, приходится задуматься о том, что за бред вообще несет этот парень, осознание срабатывает лишь потом, словно по щелчку пальцев. Он с удивлением приоткрывает рот, вспоминая про его беспардонные разглядывания со своей стороны в библиотеке, что вновь заставляет его покрыться едва заметным румянцем. — А, мы из одного университета, да? — просыпается Чимин, вспоминая, что на реплику нужно как-то ответить. Через пятнадцать минут Чимин узнает, что этого самого незнакомца из библиотеки зовут Чонгук. В этот час в кофейне посетителей почти нет, и скучающему официанту однозначно нечем больше заняться, раз он подсаживается напротив Пака, не спрашивая разрешения и заводя неспешный разговор. А Чимин не слишком против, новые знакомства у него случаются не так часто, и это вполне приятное, как он успевает заметить. Разговор ненавязчиво завязывается с одной общей темы — университет: оказывается, что оба учатся на одном и том же юридическом факультете, только на разных курсах — Чимин выпускник, а Чонгуку учиться еще год — оба ненавидят одних и тех же преподавателей, пропускают за ненадобностью одни и те же пары. Помимо этого, оба находят в нечаянном диалоге так непринуждённо много общего, что не дает им остановить беседу. Макиато с пышной сливочной шапкой, над которым так старательно корпел знакомый бариста, стремительно остывает, пока оба парня обсуждают работу в кофейне. В словах Чимина сквозит ностальгией и грустью, но с той самой печальной улыбкой, ведь воспоминания приятны. Он разглядывает кашпо с белыми гардениями на стенах, вспоминает, как ему приходилось вставать на носочки, чтобы дотянуться и полить их в конце каждой своей смены в этом месте. Теперь этим занимается Чонгук, который устроился на работу ровно через месяц после ухода Чимина с этой же должности. На вопрос «зачем?» Пак только пожимает плечами, говорить не хочет и отводит взгляд. Работать в этом приятном месте ему нравилось, поэтому он даже чуточку завидует Чонгуку, будто навечно пропахшим кофейным запахом волосам и коротким перерывам обязательно с чашкой любимого напитка. После встречи где-то внутри остается приятное, сладкое послевкусие, кофейню, как и всегда, не хочется покидать, просидеть за столиком до закатных лучей, пробивающихся через панораму и отсвечивающих на листах тетради с учебными пометками, но больше рисунками на полях, но Чимин боится показаться навязчивым новому знакомому, к тому же дела никто не отменял. И почему-то Пак все же уверен, что они еще пересекутся. Чонгук еще через секунды после встречи уверен, что Чимин обязательно зайдет сюда еще, но он не видит парня в кофейне на следующей неделе, знакомство грозит обернуться ничем, остаться осадком с оттенком самой легкой грусти. На второй неделе парень не появляется тоже, хотя Чонгук об этом уже не слишком задумывается, ведь это просто нечаянный знакомый, пока не натыкается в рекомендациях инстаграма случайно на знакомый профиль. Он сам не замечает, как уже с час рассматривает фотографии того самого парня, подмечая для себя некоторые до странности удивительные вещи. Чимин красивый, это Чонгук успел заметить еще при самой первой встрече, глаз у него на такое наметан, только его селки хочется рассматривать досконально все равно: небольшую горбинку на носу, глаза-щелки во время улыбок, родинку на ключице, губы в блеске. Каждая деталь тянет почти необъяснимо, заставляет залипать так наивно, по-детски, борясь с ощущением на кончиках пальцев — потрогать. Прочие фото тоже не менее интересны, Чонгук видит, что Пак больше любит фотографировать окружающую обстановку, находя интересное в самом простом, будь то пробивающиеся лучи солнца через шторы, уличный рыжий кот или чашка кофе с зефиром из знакомой кофейни, где Чон буквально видит почерк своего коллеги-баристы. И чем ниже листает Чонгук, тем, кажется, больше узнает Пака, проникаясь его собственной атмосферой до костей, приятным теплым ощущением уюта где-то в солнечном сплетении. Чон видит, что год назад почти все лето Чимин провел в Пусане и, судя по многочисленным фотографиям с семьей, это его родной город, и он переехал в Сеул из-за учебы, как и сам Чонгук. Где-то в грудной клетке появляется необъяснимое волнение, когда на фотографиях Чонгук видит знакомые места, пусанские пейзажи, летние кафе с верандами, где бывал он сам. Покалывающее ощущение, будто даже предметы, которых касался Пак, касался и сам Чонгук. Удивительно осознавать это, ведь парни познакомились совсем недавно. Чонгук не сдерживает порыв и пишет в директ Чимину самое обычное «привет» и неловкое оправдание своему внезапному появлению в его жизни снова. И он даже не удивлен, что Чимин, кажется, даже рад, и их разговор снова разворачивается так легко. Продолжается также плавно. Можно сказать, их дружба завязывается с первых нот. Поначалу это в самом деле дружба в ее чистом виде, будто попытки нагнать упущенное в подростковом возрасте. Они остаются на ночевки друг у друга по возможности, играют в приставку до кругов под глазами наутро или выпивают под фильмы после напряженной недели учебы. Чимину нравятся плечи Чонгука. Об этом он, конечно, не говорит, ведь было бы как-то странно и глупо, но Чонгук узнает, что Пак делает неплохой массаж, и Чимин в самом деле старается, чувствуя себя при этом как нельзя правильнее, хотя, кажется, должно быть наоборот. Чонгук никогда не пресекает его вечные попытки ощутить под пальцами, они, словно, машинально, только млеет, улыбается так застенчиво и обольстительно вместе с тем, что заставляет отворачиваться Пака в очередной раз с румянцем, который тот сваливает на алкоголь. Кажется, есть еще и россказни о том, что, если встречаешь нужного человека, то возникает ощущение, будто знаком с ним уже целую вечность до. Время становится нужно лишь для того, чтобы хвататься за его обрывки и успевать. Никто из парней не скрывает, что их тянет друг к другу, тянет так, что их вечеров уже не хватает. Постоянные поиски встреч, затяжные прогулки вдвоем, откровенные разговоры о прошлом и немного настоящем, что даже со стороны уже не кажется простой типичной дружбой двух парней, нечаянное «а ты веришь в соулмейтов?» в один из таких вечеров, когда Чонгук провожает Чимина до дома, пусть ему и немного в другую сторону. «Ты тоже это чувствуешь, да?» — немного опасливо в ответ, но словно подтверждение всех сомнений, и, кажется, остальные слова здесь излишни. От тусклого света подъезда и горящих, словно в любопытстве, окон Чонгук отводит Чимина чуть дальше, в тень деревьев, чтобы впервые вместо «да» оставить на мягких пухлых губах поцелуй, который в памяти обоих останется навсегда чем-то связующим. Они были правы изначально оба, они друг другу не чужие с самого рождения, и подтверждений этому с каждым мгновением становится только больше. Съезжаются они также быстро, находя небольшую съемную квартиру неподалеку от университета. Вести быт вдвоем оказывается гораздо проще, как и привыкнуть друг к другу. Чонгук никогда бы не подумал, что ему не надоест видеть рядом с собой одного и того же человека каждый день, но это совершенно другое, ровно наоборот, ведь даже на каникулах или других выходных парни вместе отправляются в Пусан, и выходит так, что действительно нет дней, когда бы они не виделись. Глядя в глаза Чимина, с обязательно искрящимся взглядом, когда Чонгук рядом, он может сказать, что скучает по своему парню, даже когда они не видятся лишь из-за пар в течении буднего дня. Чимин чувствует то же, передает через объятия, возвращаясь домой, вышивает поцелуями на щеках и чуть звенящим смехом.

~

Чимин варит две чашки кофе и проходит в комнату, ожидая Чонгука, который должен подойти с минуты на минуту. Он не ошибается, Чон с порога нарочито громко вздыхает и в очередной раз повторяет, что ради кофе, приготовленного Чимином, пожалуй, стоит жить. — Я распечатал наши последние фотки. Можешь доставать альбом. Чимин делает это с детским трепетным предвкушением: вытаскивает из стеллажа с квадратными отсеками толстый альбом для фотографий в мягкой плюшевой обложке и падает обратно на диван, наваливаясь на Чонгука и разглядывая свежие отпечатанные фотографии со своего выпускного из университета в его руках. — Все-таки в этой академической шапочке ты такой забавный, — хмыкает Чонгук, получая легкий тычок локтем. — В следующем году и ты ее примеришь. — Да уж, жду не дождусь, — Чонгук наклоняется и целует вовсе не обидевшегося Чимина в висок. На фотографиях, безусловно, не только один Чимин. Есть и несколько совместных с родителями Пака, с Чонгуком, который не только посетил церемонию вручения дипломов, но еще и непосредственно помогал старшему с этим самым дипломом бессонными ночами, дабы успеть в дедлайн. Чимин открывает пустой лист в альбоме и аккуратно, даже любовно вкладывает туда каждую фотографию, пока Чонгук отпивает кофе и откидывается на спинку дивана, наблюдая за пальцами старшего. Он точно знает, что тот захочет посмотреть альбом в очередной раз, и он не будет против, потому что этот альбом действительно значимая вещь для них обоих. Идея завести альбом с фотографиями приходит Чонгуку. Чимин немного смущается от этой мысли, ведь сейчас мало кто печатает фото, чтобы потом можно было не только посмотреть, но и подержать в руках. Только по прошествии некоторого времени именно Чимин так трепетно заботится об альбоме, практически сдувая с него пылинки. В самом начале совсем детские фотографии, Чонгук не может перестать умиляться карапузу Чимину с пухлыми щечками и надутыми губками, не упуская возможности поцеловать его сейчас. А после Чимин не может сдержать хихиканья, разглядывая маленького Чонгука в матроске еще в детском саду. Но, на самом деле, воспоминания о прошлом это не единственная цель ведения этого альбома. Чимину восемь, а Чонгуку шесть: оба болеют ветрянкой, оба измазаны зеленкой, только почему-то на фото снова оба не слишком то удручены болезнью. У Чонгука кроличья улыбка, а у Чимина удивленно раскрытые глаза. Это снова происходит в одно и то же время. Чимин идет в школу: на лице младшеклассника читается волнение, но тем не менее он рад, как и Чонгук на соседней фотографии с портфелем по размерам чуть ли не большим, чем он сам. «Мама хотела отдать меня в эту же школу», — признается однажды Чонгук, видя знакомое здание за спиной маленького Чимина. — «Если бы не связи, я бы оказался там же». Поход в горы в более старших классах. Чонгук находит лицо Чимина сразу же среди всех его одноклассников. Воспоминания настигают с фантомным запахом мокрой травы, на губах улыбка. Чимин рассказывает, что тогда больно расшиб колени, а Чонгук то, что его сильно искусали насекомые, но несмотря на это было весело. Из формальности воспоминания на фотоснимках кочуют в семейные праздники, как-то поразительно похожий семейный круг, а затем в хобби и фото с друзьями. Чонгук держит в руках пестрый от стикеров, но уже затертый от частых катаний скейтборд, а Чимин позирует на своем фото с командой по уличным танцам. Совсем скоро выпускной из школы, Чимин всякий раз со смущением хочет перелистнуть эту страницу, потому что сил смотреть на себя, наряженного мамой неказистого старшеклассника, нет. Чонгук смеется по-доброму, находит эту реакцию милой, считая, что его фотография ничуть не лучше. Маленькие пальцы все же спешат перевернуть страницу, и уже через секунду Чимин шипит и отдергивает руку. — Вот блин, зараза, — он тянет порезанный палец в рот и причмокивает, хмурит брови. — Пак Чимин, порезавшийся об альбом в плюшевой обложке. И почему я не удивлен? — Чонгук тихо смеется, вставая и отходя за пластырем в ванную комнату. Чимин только тихо вздыхает, но отнюдь не из-за пустякового пореза. Фатум — то, что преследует их всю жизнь: череда чуть ли не зеркально отображенных событий в жизни с самого рождения, сама их встреча и ее продолжение, вылившееся в настоящее. Судьба, и даже сейчас, ничего удивительного. Чимин как можно аккуратнее чуть дрожащими пальцами перелистывает страницу, находя после старшей школы уже совершенно взрослые фотографии себя и Чонгука. Никаких первых лет университетской самостоятельной жизни, которая на самом деле была перенасыщена событиями разного рода. Только вот если Чонгук поступил в университет после школы и переехал, пробуя взрослую жизнь на вкус, то у Чимина все не было так просто. Ему не хочется погружаться в воспоминания тех моментов, но он не может не. Хотя бы потому, что видит последствия каждый божий день. Почти сразу после школьного выпускного Чимин попадает в серьезную аварию. Пьяный водитель осужден и с лихвой выплатил компенсацию, только вот здоровье это Чимину не вернет. А еще внешность, потому что уродливые шрамы на ногах не пройдут, сколько пересадок кожи и жировой ткани не делай. Он до сих пор прихрамывает на левую ногу, где в результате открытого перелома кости срослись не так, как нужно, отнюдь не из-за халатности врачей, а из-за сложности травмы. А еще Чимин не может долго ходить или стоять, что послужило причиной скорого увольнения по собственному из кофейни, где Паку так нравилось, пусть он и успел научиться у баристы делать отменный кофе — нагрузки абсолютно нетерпимые до слез от боли в подсобке, утираемых грубой тканью фартука. Сразу после его ухода на рабочее место нашли замену. Ей оказался Чонгук, что парни уже давно перестали считать странным. Отголоски перенесенной боли накрывают волнами и с головой, не дают дышать. Пропавшее время — вычеркнутый из жизни год, проведенный в белых стенах палаты, невозможность двигаться, стыд беспомощности и страх повторения этого снова и снова, визг тормозов в голове до мигрени. Только с Чонгуком у Чимина в жизни появились те дни, когда он мог не вспоминать о последствиях, потому что его держат, поддерживают, рядом. — Ты опять думаешь об этом? — Чимин вздрагивает от голоса рядом, не замечая, когда к нему снова подсаживается Чонгук. Тот оборачивает пораненный палец Пака розовым пластырем, заглядывает в альбом, а потом в глаза. И Чимин думает, пусть старательно пытается сделать вид, что нет. Под его пальцами прозрачная пленка, за ней — приятные воспоминания. Отвернувшийся к кофе-машине Чимин за работой, его мягкий профиль, вечно уютная атмосфера вокруг. А затем Чонгук той же самой форме, у того же самого аппарата. Только уже с Чимином и его яркой улыбкой в кадре. Две параллельных линии сошлись и завязались в узел крепче морских. — Я здесь такой счастливый, — Чимин тычет пальчиком в ту самую одну из первых совместных фотографий, пытаясь скрыть свое подкатившее волнение. — Конечно, этот парень очень старается делать тебя безумно счастливым, — Чонгук в свою очередь указывает пальцем на свою мордашку рядом, а в ответ получает смешливое фырканье. Чимин и не спорит, Чонгук абсолютно прав. В горле неприятно колет, а пальцы слегка подрагивают, что не успевает скрыться от глаз младшего. В голове бьющееся в такт с пульсом «когда-нибудь тебе перестанет быть трудно со мной», что Чонгук считывает, словно телепат, заставляя Чимина повернуть его лицо к себе и посмотреть в глаза. — Ну, и кто это у нас тут надумал плакать? — Ничего я не… — Конечно. Чонгук смотрит на подрагивающие розовые губы, что кажется таким трогательным и печальным одновременно. Маленький хен так упорно старается быть сильным, но тоже порой дает себе слабину, не выдерживает груза. Сколько бы они не обсуждали этот вопрос, травма запечатлелась не только в физическом состоянии парня, но и в моральном. — Идеальный. Весь под меня, каждой клеточкой. Если Чимин ранимый, то Чонгук выстоит за двоих. Его пальцы юрко проникают под край махровой ткани пижамы, поглаживают гладкую горячую кожу, что мгновенно от касания покрывается мурашками. Чимин молчит, выражает лишь во взгляде. Раньше он боялся выглядеть жалким, сейчас он видит в ответ безмерную любовь к себе, от этого внутри становится вмиг легче, в слова Чонгука верится или желает всем своим нутром вериться. — Когда-нибудь я научу тебя понимать то, что ты превосходный, — шепот вливается горячей волной в тело, приливает прямиком к щекам, и пора бы перестать смущаться слов спустя такое количество времени, проведенного вместе, но нет. — Чонгук, это слишком. — О нет. Он забирает альбом из рук и кладет его на мягкий ковер, покрывающий пол комнаты, следит за внимательным взглядом Чимина, а после сминает его горячие мягкие губы с привкусом кофе, ловит по-детски трогательный вздох в губы. Под кофтой Чимина горячо, Чонгук оглаживает подушечками пальцев спину, чувствует изгиб под ладонями прижимает к себе. Маленькие пальцы оглаживают щеки, зарываются в мягкие волосы, медленно, по-кошачьи массируют, пока Чонгук присаживается на пол между ног Чимина. Он тянет свободные штаны на резинке прочь, видит секундную панику в глазах хена, успокаивает кратким поцелуем в подбородок, заставляя вспомнить, что Чон и так знает каждый сантиметр тела Чимина. И все же каждый раз ему как на инстинкте хочется прикрыть свою наготу, которая никогда не будет идеальной. Чонгук бегло облизывает пересохшие губы, смотрит с нежностью в глаза, поглаживая бедра. Чимин прекрасно знает, что может ходить при своем парне даже так, без одежды, тот совершенно не будет против, еще и осыпет комплиментами, только все равно хочет сжаться до микроскопических размеров в эту секунду. И ему, конечно, это непозволительно, потому что сильные ладони разглаживают, заставляют развести ноги в стороны, а затем чуть согнуть в колене. Пальцы считывают каждый шрам, небольшой шов, каждую неровность на коже, а Чимину кажется, словно в тех местах полосует огнем. Чонгук шепчет «тише», призывает смотреть на него, и хен слушается, закусывая губы. — Прекрасный. Люблю всего. Губы неторопливо касаются участка кожи над коленом, заставляют дрожать, Чимин сдавливает пальцами широкие плечи, пока его глаза наполняются влагой. Чонгук знает, поэтому опускает взгляд, покрывая мелкими поцелуями каждый миллиметр обезображенной кожи, которая таковой Чонгуку никогда не казалась. Слабость Чимина привлекательна, она заставляет Чонгука чувствовать себя еще сильнее, а потом еще немного умирать, когда до слуха доносится сдавленный писк-стон сверху. — За эти ноги и умереть не жалко, — Чонгук улыбается, ощупывая ладонями упругие бедра, мнется на месте, продолжая целовать до самой щиколотки. — Не говори так, пожалуйста, — голос Чимина съезжает с деланного твердого тона на сломанный от ласк. — Прости. Ради этих ножек стоит жить. Подходит? На выдохе Чимин подается вперед, обнимает за плечи крепко, прижимая лицо Чонгука к своей груди, тот трется щекой о пушистую поверхность кофты и садит парня на свои колени, немедленно сминая мягкие ягодицы. Сейчас все это гораздо больше, чем просто прикосновения, каждый шорох продирает до глубины души и заставляет чувствовать себя чертовски нужным. Даже таким, какой есть. Чонгук дарит ему так много, пропуская сквозь себя всю боль и ощущения Чимина, и тот готов в ответ дать еще больше. Через ткань одного лишь нижнего белья эрекция Чонгука чувствуется грубовато, ширинка топорщится и упирается в промежности, заставляя ахнуть, ерзая вновь. Перестанет ли ему льстить одна мысль о том, что Чон действительно может возбудиться от одного вида ног Чимина? От этой мысли снова хочется постыдно плакать. Дорожка укусов по шее дает шанс опомниться, Чимин снова ерзает сверху на Чонгуке, а тот лишь замирает и сжимает пальцы на ягодицах сильнее, напоминает, что этого его, что он не отпустит. — Мы доберемся до спальни? — учтиво спрашивает Чонгук, получая трогательные мотания головой в ответ. Удивительное умение быть горячим, но таким славным и мягким, Чонгук влюблен в этот парадокс. — Давай прямо здесь. Я сам все… подожди минуту. Чимин словно чувствует неожиданный приток сил. После слов и действий Чонгука просто не реально это не чувствовать, он спешно встает и направляется в ванну, чтобы не успеть остыть от всего, а когда приходит, то застает уже полуобнаженного, ничуть не стесняющегося Чона, от вида которого Чимину хочется скулить. Ему явно достался лучший парень в этой Вселенной. Тот через голову стаскивает с себя футболку, оставаясь теперь нагим полностью, садится на колени и тянет с Чимина вниз белье, вновь поглаживая ладонями ноги и призывно смотря снизу. До дрожи под коленями одним лишь взглядом. Чимин переступает ткань и упирается в плечи Чонгука устойчиво, заставляя того немного отклониться назад. — Я сам, сказал же. Сядь снова. Чонгук тихо смеется, потому что властные нотки в голосе Чимину, как он ни старайся, не удаются, он и в целом звучит так, будто едва-едва не произносит «пожалуйста» в конце фразы. Только Чонгук все равно послушно выполняет, смотря, как хен выдавливает на свои неизраненные пальцы лубрикант из принесенного тюбика, а после заносит руку назад, отводя взгляд и смазывая себя. Все еще неловко под пристальным взглядом, и от этого внутри Чонгука теплеет еще сильнее. — Может, я… — начинает Чон, ему слишком хочется помочь из-за неудобности позы хена, но вновь натыкается на взгляд, решимость которого не хочет нечаянно спугнуть. Чимин откидывает тюбик на пол, аккуратно присаживается сверху, тут же подхватываемый под ягодицы, смазывает остатки жидкости с пальцев на член Чонгука и держится за плечи, насаживаясь, теперь уже не обходится без помощи. Горячая волна простреливает тело, звонкий стон — воздух, Чимина выгибает от проникновения в порядком стянувшийся вход после предыдущих утех. — Я держу тебя, расслабься, — выдыхает до этого замерший Чонгук. — Не надо, я сам. В голосе слышится намек на раздражение, Чонгук лишь касается шеи губами, соглашаясь, плавно отпуская тело, но все также страхуя, ведь он так подрагивает. Сильный, но все еще такой беззащитный хен, держать которого кажется необходимым. Чимин силится доказать обратное, с кряхтением у него получается присесть на собственные колени, расставив ноги по бокам от Чонгука, и насадиться полностью, к итогу загнанно дыша. Сильные руки младшего обвивают бережно тело, дают возможность отдышаться и насладиться жаркими объятиями. Чимин все еще в своей немного нелепой в данной ситуации спальной кофте, мягкость которой комкается крепко ладонями, но всех это пока устраивает. Чимин приподнимается и опускается, и Чонгук знает, что тот сможет действительно сам, иначе попросту бы на это не пошел. Движения разнятся скоростью, которую обычно постепенно набирает Чонгук, они неровные, чуть неловкие, но все еще приносящее немалое удовольствие. Брови хена вздернуты практически в страдальческом выражении лица, Чонгук сглаживает поцелуями, ловит темп дыхания, подстраиваясь под него, и осторожно двигает бедрами навстречу, заставляя исходиться более громкими стонами. Это словно нужно им обоим, и этот вид Чимина сверху, что пересиливает, доказывает, делая так хорошо, и Чонгук, что поддерживает, заключая в тепло. Старший хнычет, время от времени замирая и двигаясь по кругу, беспорядочно целует любимое лицо в жа́ре, головкой трется о живот младшего, оставляя влажные полосы. Чонгука кроет все сильнее, он не пытается себя контролировать, разбавляя темп уже своими настойчивыми движениями снизу, шлепками тела о тело, не забывая при этом смотреть на состояние своего хена. — Чонгук-а… — горячий выдох прямо в губы, его ловит Чонгук, сминает, пробует языком совсем быстро. — Я устал… так, — сдается, наконец, когда дрожь в его ногах передается даже телу Чонгука. — Ты так хорошо двигался на мне, — он сжимает сочные ягодицы вновь и вновь, еще раз насаживая на себя, а потом, придерживая за спину, опускает на ковер и выдавливает смазки еще прямо на промежность хена, заставляя того тихо всхлипывать от контраста температур на чувствительной коже. — Теперь моя очередь делать тебе приятно. Внутри все еще тесно и нестерпимо жарко, Чонгуку хочется этот жар поглотить, желательно вместе с Чимином, впитать через поры, оставить так навсегда, потому что невозможно не чувствовать этот взрыв, находясь так близко и рядом. Он входит вместе с собственным стоном, с очередным изгибом, сжимает бедра ладонями так, как любит хен. Темп задает быстрее, натягивая на себя под мелодию высоких, чуть хриплых стонов. Больше всего ему нравится даже не собственное наслаждение, а вид хена, что в экстазе мечется по поверхности, царапая нежную кожу на лопатках младшего, истекая предэякулятом. — Чимин-а, ты такой красивый… — сбитый шепот, никаких формальностей. Чимин проглатывает слова, на них сложно фокусироваться, когда над тобой старается такой парень, как Чонгук: капля пота на виске, напряженные очерченные мышцы, сильные руки. Это заставляет задыхаться, напрочь забывая обо всех словах, кроме единственного повторяемого имени. Так остро и горячо на языке. — Чонгук, я почти… — он еще сильнее сжимает собственный член ладошкой, выгибается, получая кивок в ответ. Чонгук знает, как хену нравится, поэтому перехватывает собственной рукой, заставляя старшего впиться теперь ноготками в напряженные плечи, массирует влажную головку большим пальцем, сильнее нажимает, утопая в стонах и дрожи, что передается максимально его телу. Последний хрип словно на издыхании, Чимина почти ломает, если бы не руки Чонгука, удерживающие его. Он продолжает двигаться наплывами, пачкается в брызгах, размазывает их по груди старшего, наблюдая, как тот содрогается от каждого толчка, не зная, куда деть свое собственное слишком чувствительное теперь тело. Остается наслаждаться той властью, которая теперь есть у Чонгука, он сжимает ладони хена своими, чтобы тот не впивался до крови в его плечи, загоняет член каждый раз так глубоко, как может, пока старший находится на грани потери разума. Чонгук выходит через несколько мучительно-прекрасных минут, когда грудь Чимина буквально раздирает от огня после частых вздохов, он проводит ладонью еще несколько раз и кончает на живот старшего, смешивая его с собой. Чимин позволяет ему упасть на себя. Скулит немного прямо в ухо, но позволяет, облизывая пощипывающие губы. Еще секундами позже наступает его любимый момент, именно тогда, когда они настолько близко, кажется, что их души действительно неразрывны, словно это было бы возможно физически. Все мысли замедляются, горячее дыхание в шее так приятно убаюкивает, сам Чонгук тоже без сил. Его хватает, чтобы мягко коснуться губами, а потом лишь чувствовать на затылке пальцы, что поглаживают так бережно. Чимин шепчет даже больше самому себе, как ему хорошо, как намертво он и каждая его клеточка в отдельности прикипели к Чонгуку. Младший сонно тянет с дивана мягкий плед, переваливается и заворачивает в него обоих прямо на полу. Чимин смеется и упускает комментарий о том, что можно было бы перебраться хотя бы на диван, что в метре от них, но в объятиях Чона об этом забывается. Слабое от неги тело не протестует, в тепле размякает вовсе, а под сопение под ухом и вовсе вынуждает разум выключиться. Лишь посреди ночи, когда в комнату едва проникает свет от уличного фонаря, Чимин, разворочавшись, будит Чонгука и уводит того сонного и мало что понимающего из гостиной, где еще ютится запах холодного кофе, в спальню, оборачивает в свои объятия, засыпая на оставшееся до утра время.

~

Чимин работает дистанционно. Из него вышел неплохой консультант по большой категории юридических вопросов, и, если требуется непосредственно личная встреча с клиентом, Чимин предпочитает встречать их у себя дома, хотя и исключения на другой нейтральной территории бывают. Он выходит на улицу, случается, и часто, но комфортнее всего ему находиться там с Чонгуком, который понимает, когда нужно сделать передышку, и не торопит. Продолжительная работа за монитором навевает скуку и сон, вызывает зевки, но раз уж Чонгука вызвали на работу, Чимин тоже решил не терять времени зря, словно это было бы несправедливо. И пусть он дома, в своей привычной уютной одежде, он все равно поднялся раньше, чем нужно в свой выходной, чтобы продолжить работу. Чашка кофе на столе медленно остывает, Чимин забывает про нее, отвлекаясь и увлеченно печатая. Уже полдень, и он сделал больше половины всей работы, можно дать себе хоть какой-то отдых. Чимин вытягивает руки вверх, тянется, мычит и жмурится, чувствуя усталость в глазах, думает о том, что сегодня вечером они с Чоном наверняка куда-нибудь пойдут: готовить не хочется совершенно, доставки тоже порядком надоели, а вот новые места они оба любители оценивать. Он уже перебирает в голове некоторые варианты, а когда резко опускает руки обратно, то натыкается прямиком на чашку. На коже еще жжется, но это полбеды, ведь напиток растекается по столу, и Чимин едва успевает поднять ноутбук, чтобы тот не залило. Ругань на себя и собственную неуклюжесть, все кругом теперь липнет от сладости, придется ползать, чтобы вытереть все и везде, чем Чимин и занимает себя на ближайшие пятнадцать минут, попеременно ворча на себя и успокаивая хотя бы тем, что посуда не разбилась. Закончив, он решает добить работу до конца, на этот раз без перерыва на кофе. От печатания его прерывает звонок. Клиенты зачастую звонят и в выходные, думая, что их проблемы не терпят никаких отлагательств, но на дисплее имя Чонгука, и Чимин думает, что тот наверняка хочет спросить о планах на вечер. — Чимин-и, — первым подает голос Чонгук, как только гудки прекращаются. Чимин почему-то цепенеет на месте, внутри затаивается волнение, а по спине проходит неприятная дрожь. Он не знает, почему, но посторонний шум в трубке и интонация ему не нравятся где-то на подсознательном уровне. — Что-то случилось? — Да, случилось кое-что. Только не переживай сильно, хорошо? — Чонгук! — у Чимина нервы не выдерживают почти сразу, он делает глубокий вздох. — Мой велик немного помяли, его надо забрать. — Велик? — так бессмысленно, но Чимин задает этот вопрос, зная, что Чонгук все время угоняет на свою подработку на велосипеде. — Что случилось? — Я сломал руку, — огорошивает Чонгук. Чимин переваривает эту информацию, долго, пока его собственные руки не начинают дрожать, как и губы. Глаза наполняются слезами мгновенно. — Чимин-и, все хорошо, это несерьезный перелом, просто пустяк, ладно? Да и случай полностью страховой, к тому же виновник без заявления согласился выплатить компенсацию. — Тебя сбили? — Чимин-и, — голос Чонгука становится гораздо тише, почти переходит на шепот. — Малыш, не смей плакать. Я в порядке, просто прошу от тебя помощи. Соберись, пожалуйста, ты мне нужен сейчас, все уже в порядке. А Чимин шмыгает носом. Кивает куда-то несколько раз, вытирает щеки длинными рукавами и говорит, что скоро будет, а сам почти оседает на пол, когда трубка оказывается уже в кармане. Только не воет, сам себя пытается успокоить, ему просто надо доехать до Чонгука, тот жив, это главное, да и он не знает деталей, может, это и правда несерьезный перелом, ведь случается всякое. Он не в состоянии. Вещи валятся из рук, в голове всплывает одно большое «но», что озаряет красными вспышками, словно мигалки скорой помощи. Откуда-то из прошлого, за почти закрытыми веками, что заплывают кровью и не дают видеть ничего больше. Навязчивый звук сирен. Красные вспышки. Чонгук их тоже видел. И для Чимина сейчас это огромный шок, он едва справляется с осознанием, ведь произошло то, чего он боялся больше всего, но что так старательно хоронил и в себе, и в Чонгуке, надеясь, что никогда не произойдет. Конечно, это не помогло. Во всех зеркально отраженных важных и даже не очень событиях этих двух людей отсутствует существенный элемент, который просто не дает о себе забыть периодическими болями. То, что жизнь Чимину почти сломало, переехало колесами, прижало покореженным металлом, у Чонгука не проявилось никак, и следовало бы радоваться этому, если бы не страх, который Чимин унимал в объятиях и в нахождениях вместе, когда можно протянуть руку, почувствовать тепло. Чимин попросту боялся, что с Чонгуком когда-то произойдет что-то страшное. Неожиданно. Как сейчас. Он кусает до крови губы, и сейчас эта боль отрезвляет его. Даже сам Чон пытался внушить, что все в порядке, и Чимин уж точно не должен раскисать. Он собирается быстро, даже бежит, называет таксисту адрес и молча сжимает кулаки, оставляя на коже полумесяцы от вдавленных ногтей. Нелюбовь к больницам до дрожи, но сейчас желание увидеть Чонгука превыше всего — Чимин даже не обращает внимание на то, что происходит вокруг, мчится, тараторя непонятно искусанное на губах имя. И каково его чертово удивление, буквально до обрыва в бездну чего-то внутри, когда в палате он видит сидящего Чонгука с костылем, наваленным на его койку. С чертовым гипсом, наложенным на всю левую ногу. — Хен. Хен застывает в дверном проеме, пока его не проталкивает внутрь заходящая к другому пациенту медсестра. Руки Чонгука целы. Относительно, ведь он в рубашке с длинными рукавами, Чимин знать наверняка не может, но они уж точно целее, чем нога. На щеке полоса ссадины, уже явно обработанной, зато глаза большие и просящие, уставшие, что щемит еще сильнее. Одними губами Чон произносит «иди сюда». Чимин забывает дышать, пока уголки его губ словно тянут вниз, но подходит, садится рядом на постель и тычется носом в плечо, позволяя себе расплакаться, но как можно тише. Теплые руки обнимают за плечи и напоминают, что все еще рядом. — Все хорошо, хен. Я цел. Ну, почти… а это пройдет, перелом несложный, врачи обещали, что заживет быстро. Слышишь? — он все еще старается замаскировать вялость в голосе, что навеяна прокапанными обезболивающими. — Это так страшно, — голос прерывается на всхлипывание, Чонгук прижимает тело Чимина ближе к себе, а тот намертво вцепляется пальцами в одежду, будто боится отпустить хотя бы на секунду. — Я думал о тебе, о том, что мы не можем отпустить друг друга так просто. — Конечно, не можем! — Чимин снова громко всхлипывает, прижимаясь припухшим от плача носом к шее Чонгука. — Ты обязательно придешь в форму. Мы сделаем все возможное. — Твоя душа рядом, этого более, чем достаточно.

~

Горячий поток приятно обжигает ступни, мурашки сбегаются от низа позвоночника по всей спине, как оттаивающий морозный узор, заставляя дрожать. Крепкая рука в другой руке, так привычно, поддерживает, помогает, заставляя утопать в дурманящем жаре с запахом лаванды. На глубоком вздохе Чимин присаживается со всей аккуратностью, боясь навредить, а потом уже повредиться, откидывается назад, на грудь Чонгука, слегка расплескивая горячую воду. Становится совсем хорошо и правильно, когда ладони уже не поддерживают, помогая опуститься в ванну, а оплетают все тело, скользят по ребрам, прижимая и делая и без того жарче. Чонгук целует взмокший от духоты ванной комнаты затылок парня, коленями обнимает еще крепче это миниатюрное тело, поглаживает грудь и окатывает плечи водой. В каждом движении по-прежнему сквозит благодарность, хотя для Чимина одно присутствие рядом окупает все его старания полностью. Все прошедшие полгода именно он помогал Чону с трудом забираться в эту самую ванну с гипсом наперевес, несмотря на протесты, омывал бережно под слегка неловкий, но позже привыкший взгляд, взбивал пену в волосах, что сушил феном после. Чонгук часто упоминал, что он совсем не беспомощный, что мог бы делать все сам, тем более когда видел, как Чимин порой уставал, перенимая на себя еще и часть его работы. Тот лишь отвечал, что забота к Чонгуку не вызывает у него совершенно никакого напряга, что было правдой. Как и то, что Чимина подъедало чувство вины. Вовсе не червь, лишь до жути зудящее ощущение, что чувствовалось иногда под самой кожей. Здравый смысл подсказывал, что подобное могло произойти, даже если бы они с Чонгуком не были знакомы, как происходили другие события до их встречи. «В какой-то степени я даже счастлив, что все так произошло. Я могу быть рядом целый день, купаясь буквально в твоей заботе, Чимин-и» «Дурак» Слова, если не лечат, то вдохновляют. Чертовски. Чонгук до последнего уверен, что без заботы Чимина, без его необъятного тепла с запахом кофе он восстанавливался бы гораздо дольше и труднее. И, парадокс, лечащий врач подтверждает ускоренную поправку, выписывает еще кальция и делает ближайшие прогнозы на полное снятие каких-либо фиксаторов. — Думаешь? Чимин растерянно мычит, а, повернув голову, утыкается носом в горячую чонову щеку. Чмокает совсем автоматически, откидывает голову на его плечо совсем привычно. — Думаю, — произносит с улыбкой, поглаживая мокрой рукой левое колено Чонгука, что еще, кажется, совсем недавно было под слоем гипса. — Ты можешь забыть о своих шрамах. Чимин понимает, почему, но все равно спрашивает. Ответ его удивляет. Чонгук перекладывает ладошку Чимина чуть выше своего колена, заставляя отчетливо почувствовать под пальцами продолговатый рубец, оставшийся после заживления кости, пока сам опускает ладонь на бедро парня, со всей нежностью проводя подушечками по очень похожему шраму на этом маленьком теле. Чимина протаскивает до мурашек, простреливших по всему телу словно насквозь. Он даже порывается сдвинуть ноги, но лишь прикусывает губу. — Только не плачь, душа. — Я не буду. Его маленькие пальцы поглаживают в ответ, хотя в горле комок от подступающих слез, но Чимин в самом деле не будет, лишь оставит закладку на этом моменте в альбоме, как о чем-то прошедшем. Об одном из этапов, что помог пережить страх, выработал иммунитет, заставляя верить в то, что дальше действительно лишь хорошее. Он борется с желанием развернуться к Чону, чтобы расцеловать, сейчас этот порыв действительно ощутим, практически необходим, когда Чонгук сам разворачивает его лицо ближе, пускает горячие капли со своих пальцев по его щекам, потягивая сладость с губ медленно, совсем не пошло или рвано. Лишь снова улавливает абсолютно идентичное желание, пытаясь как можно дольше высказывать и одновременно впитывать всем естеством такую же живую и чертовски взаимную любовь.