Семь газетных заголовков

А все потому, что «любовь» рифмуется со словом «кровь», а не с веселыми словами (с) Синкен Хопп «Волшебный мелок» «Полиция разыскивает пятерых подростков, пропавших в районе железнодорожного депо № 13» Юн и Софус возвращались из бара. Немного пива, танцы под музыкальный автомат. Белокурая Эва с глазами лани, обещающими много-много запретного почти даром. Обычно девушкам нравился Софус, а не Юн, но Эва была одной из самых практичных. У Юна в двадцать один год уже должность машиниста чудесного скоростного поезда «Девятка», а значит, золотые кудри Софуса не имели для нее значения. И конечно же, Юн не собирался с ней флиртовать и не флиртовал. Ему не нужна была эта девчонка, просто они были в баре, она была в баре… Все так сложилось. — Мне кажется, ты меня больше не любишь, — сказал Софус трагическим голосом. — Ты весь вечер смотрел только на нее. — Она сидела напротив, — машинально ответил Юн, зная, что это не поможет. — Ты мог сесть в другое место! — тут же возразил Софус. — Но предпочел сидеть и пялиться на нее… Юн только вздохнул. Они уже столько лет крутились в этом лабиринте, что ему иногда хотелось просто промолчать и кануть в небытие. Но Софус не давал ему промолчать. — Ты молчишь, потому что сказать нечего? Я могу сказать за тебя: я не единственный, кто тебе нравится! Я не самый лучший для тебя! Вот что ты имеешь в виду, когда делаешь это: «ох-х-х-х». — Я не хочу ссориться. — А я хочу, чтобы ты меня любил! — дрожащим голосом сказал Софус и зашмыгал носом. — Чтобы никакая девчонка не могла отнять у меня твое внимание! Почему ты пошел с ней танцевать, если знал, что это сделает мне больно? — Откуда я знал? Ты сам сказал — потанцуйте, если хотите, мне, мол, хочется посидеть одному… — Я так сказал, потому что хотел проверить, пойдешь ли ты с ней плясать! И ты пошел, побежал, ты был рад оставить меня одного за столиком… лишь бы потрогать эту девку… — Хватит! — рявкнул Юн. Софус незамедлительно залился слезами. Юн шел впереди, сдерживая кипевшую в нем ярость, а Софус тащился позади и хлюпал носом. Темные дома нависали над ними, словно айсберги над лавирующими корабликами. В конце концов Юн смягчился. Обернулся и увидел: Софус, с мокрым лицом и дрожащими губами, Софус со слипшимися ресницами и совершенно несчастный… Любимый и красивый Софус. Все такой же, каким он нарисовал его заново к своему восемнадцатилетию, когда прежний хвастливый мальчишка стал раздражать. Хорошо, что после этого никуда не исчезла подаренная троллем Кумле водостойкость. — Ну, хватит, — примирительно повторил Юн, — честное слово, я… я пошел с ней танцевать, потому что думал, ты правда хочешь побыть один. Она мне совсем не нравится. Она уродина, если хочешь знать. Софус собрался было что-то ответить, но вдруг тихонько взвизгнул от страха. Юн спиной почувствовал угрозу. За ним стояли пятеро, блестели лезвия ножей. Обычное дело — ограбление возвращающихся из баров пьяниц, но совершенно неожиданное, когда пьяницей оказываешься ты сам. Пятеро двинулись на них почти синхронно. «В этом районе полиция находила трупы», — мелькнуло у Юна в голове. — Быстрее, Юн! — крикнул Софус. — Нарисуй под ними пропасть! И так вышло, что Юн нашарил в кармане мелок и нарисовал пропасть, хотя обещал себе никогда-никогда больше не трогать этот проклятый мелок… Он посмотрел, что получилось. Софус тоже посмотрел и охнул: у него, конечно же, закружилась голова. — Пусть мелок побудет у тебя, Софус, — сказал Юн. — Обещай только ничего не рисовать! «Удивительный случай прорастания рогов на голове человека» Софус играл на скрипке на сцене концертного зала. Юн сидел в первом ряду, прикрыв глаза. Он знал, почему эта музыка вызывает у слушателей оцепенение, граничащее с эйфорией. Он знал и наслаждался этим без страха, а многие после концертов Софуса утверждали, что пережили настолько сильный восторг, что он их даже напугал… Под закрытыми веками, под льющиеся мелодии скрипки, Юн видел свое детство: вот он находит мелок, вот рисует для себя Софуса. Вот они бродят по миру, лопая говорящие пряники и выращивая траву на головах зловредных принцесс. И всегда-всегда, что бы ни случилось, рядом с ним трусишка Софус. Юн так увлекся картинами прошлого, что ощутил в сердце разгоревшееся тепло любви к Софусу, словно он только что снова в него влюбился. В это время Софус раскланивался на сцене, к его ногам летели охапки цветов. Он сиял улыбками, дарил воздушные поцелуи без конца, и в итоге его еле-еле удержали за опустившимся занавесом, откуда он постоянно рвался на бис. Юн встретил его в фойе, накинул на его плечи щегольское пальто, подал абсолютно ненужную, но такую красивую тросточку, и с чувством обнял. Софус счастливо улыбался и болтал о том о сем ровно пятнадцать минут, а потом сказал: — Почему, чтобы послушать красивую музыку, нужно обязательно нарядиться в платье с огромным декольте? — Не знаю, — сдержанно ответил Юн, чувствуя опасность. — Пойдем домой. Я приготовлю креветки. — Нет, ты посмотри! — уперся Софус и насильно развернул Юна лицом к миниатюрной женщине, надевавшей свое манто. Платье у нее действительно было глубоко декольтировано. — И таких был полный зал! — возмутился Софус. — И рядом с тобой сидела одна… — Я не смотрел на нее, Софус. Ты же знаешь, я ни на кого не смотрю, кроме тебя. — Неправда! Я поглядывал на твой ряд, и знаешь что? У тебя всегда были опущены веки. Ты разглядывал ее сиськи. Приятные воспоминания детства, пряники, волшебные совы, тролли… Все это потускнело и отдалилось. Но Юн все-таки сделал еще одну попытку. — Софус, — сказал он, — ты играл замечательно, ты, только ты мне нужен. Пожалуйста, пойдем домой. Я приготовлю креветки… — Приготовь свои сраные креветки этой корове! — заорал Софус, толкая Юна к ошарашенной женщине в манто. — Ты на нее пялился весь концерт, когда я играл!.. И он куда-то побежал. — Извините, — сказал Юн женщине. Она понимающе улыбнулась. — Ничего. — На самом деле мы любим друг друга. — Я понимаю. Откуда-то выскочил взлохмаченный Софус и с ликующим криком взмахнул рукой над головой женщины. Юн запоздало заметил, что размахивает Софус мелком. — Дай сюда! — выкрикнул он. — Отдай мне его, Софус, твою мать!!! Ты больше никогда его не получишь! «Полиция занимается поисками известного скрипача» — Я люблю тебя. — И я тебя люблю. — Почему тогда ты хочешь сделать мне больно? Опять. — Я никогда не хотел делать тебе больно, Софус. — Правда? — Правда-правда. Эти счастливые моменты, как они были прекрасны. Юн и Софус грелись друг о друга на холодных шелковых простынях отеля свиданий. Так захотел Софус — он любил разнообразить их жизнь маленькими приключениями. В этот раз он изображал перед персоналом отеля мальчика по вызову, а Юна выставлял своим клиентом. Юн гладил его тело, нежное, с плавными линиями, которые сам же и рисовал. Софус тихо смеялся, его милое лицо сияло радостью и счастьем. Мягкие губы целовали все, что им попадалось: шею Юна, ухо Юна, нос Юна. — Я так боюсь, что ты от меня уйдешь… — бормотал он. — Никогда, — честно ответил Юн. — Ты мое все. Поверь мне, пожалуйста. Мы столько лет вместе… — И больше никто никогда тебе не будет нужен? — Да. Софус перевернулся на спину. Юн опустил взгляд: он сам нарисовал этот член и до сих пор смущался его размера. Сам процесс рисования доставил ему немало приятных ощущений: когда он вел мелком, выделяя припухлость вен на стволе члена Софуса, его собственный член пульсировал жаром. Когда он рисовал круглившиеся в мошонке яйца — одно чуть ниже другого, — его собственные подобрались и сжались. И черточку уретры он рисовал, истекая смазкой. Это было пошлое и стыдное воспоминание… Софус любил его им дразнить — и так сладко было балансировать на грани собственной стеснительности. Только Софус мог ее преодолеть, только ему позволено было шутить с такими вещами. И дело было не только в том, что они росли вместе. — Трахнуть тебя? — предложил Софус так, словно в этот отель они зашли для того, чтобы перекусить, а секс предполагался десертом, от которого можно и отказаться. — Трахни меня, — сказал Юн, сжимая пальцами скользкие простыни. В нем боролись смущение и желание. Он не мог себе представить, что кому-то еще ответит так же. Софус принялся за дело с одному ему известным порядком. Сначала он заставил Юна встать на четвереньки, раздвинул ему ягодицы и забрался между них языком и носом. Облизывал анус и терся кончиком носа, облизывал и терся. Это было так волнующе, что колени дрожали. Юн думал, что он, такой большой и сильный человек, чьей воле и разуму подчиняется супер-скоростной поезд «Девятка», наверное, выглядит сейчас очень глупо… И это почему-то возбуждало еще сильнее. — Буду твоим пони, — сказал Софус и быстро перекатился под Юна. Над впалым животом качался его большой, тугой член, с головкой, из которой потянулась длинная прозрачная нитка. Софус подхватил ее пальцами и попробовал на вкус. Еще одна волна возбуждения накатила на Юна. Он кинулся целовать Софуса, чтобы наказать так раздразнивший его язык легкими укусами. Оторвался и уселся на Софуса так, чтобы чувствовать упирающуюся и туго проникающую силу его члена в своем размягченном ласками анусе. И все равно это было непросто — хоть и далеко не в первый раз, но непросто, и Софус взялся помогать — сдавил рукой основание ствола, всмотрелся вниз, словно прицеливаясь. Это было забавно, и Юн улыбнулся. А потом головка нашла то место, которое легко поддалось, и проскочила внутрь под весом тела Юна, а он выгнулся и застонал. Ему показалось, что лучше никогда не было и не будет — впрочем, как и каждый раз с Софусом… Только через несколько дней он обнаружил, что волшебный мелок пропал. Он обыскал все, но не смог его найти, и уверился в мысли, что потерял его в отеле. Сначала хотел поехать и поискать, но потом подумал с облегчением, что хрен с ним, с мелком. Прошло то время, когда он был им нужен. Теперь же от него были лишь одни неприятности. А потом обнаружилась еще одна проблема: вслед за мелком пропал Софус. Наверное, его существование и существование мелка в жизни Юна были как-то связаны. «Тело жены Юна Сульбаккена все еще не найдено» Она стояла на платформе, когда «Девятка» прибывала из последнего путешествия и останавливалась, упираясь круглым вытянутым носом в тупичок. Юн видел ее несколько раз: на одном и том же месте, в любую погоду, под зонтиком и в резиновых сапогах. Кого-то ждала? Однажды вечером он отправился узнать, не его ли. Зонтик цвета слоновой кости, пепельные волосы, очень гладкие, будто кукольные, на кончиках — разноцветные кисточки из шерстяных нитей. Платье в полоску, внизу с бахромой, тканевая сумка с вышитым вручную цветком — ее лямка перекинута через плечо. Личико светлое, глаза большие и неподвижные. Ими она равнодушно оглядела Юна и снова уставилась на «Девятку». — Что ты здесь делаешь? — спросил Юн. — Жду, — коротко ответила она. — Давно? — Я не уверена, — призналась она. — Хочешь — поженимся? — спросил Юн. Она повернулась к нему, в голубых глазах появился проблеск интереса. — А ты купишь мне лавандовое мороженое? — Конечно. Ее звали Мона, и лучше жены для Юна нельзя было и представить. Она обожала лавандовое мороженое, и это было единственное угощение, которое понадобилось ей после свадьбы, родню свою она затеряла где-то в архивных документах детского дома, где воспитывалась с десяти лет, и — Юн обнаружил тем же вечером, — у нее были тяжелые и остроконечные грудки, торчащие вверх, словно вымя у козочки. Ему было хорошо с ней, но в тот момент, когда его член раздвинул складки ее вульвы, он ощутил, как его душа, освободившись от кандалов, шагнула в чрево Железной Девы, и за ней захлопнулась крышка. Мона не знала о его душе ничего, она вряд ли имела представление о собственной. Неприспособленная к реальности, теряющаяся даже в очереди магазина, полная странностей и забавных привычек, она стала для Юна маленькой богиней. Причудливой богиней с зонтиком и в резиновых сапогах, вышивающей инопланетные цветы на больших тканевых, джинсовых и холщовых сумках. Эти сумки оказалось легко продать, и так распределились семейные обязанности — Юн зарабатывал на «Девятке», а Мона — продавая свои сумки. Через год она родила Юну сына, Якоба. В честь этого Юн подарил ей фургончик, в котором она собиралась путешествовать по стране, как только Якоб немного подрастет. Железная дева, взявшая Юна в тиски, давила все сильнее, но он смирился с этим: Софус ушел из его жизни навсегда, но в ней появилась Мона, и то счастье, которое он испытывал прежде, вернулось с ней. Все было бы хорошо, если бы не исчезла и Мона. «Шокирующие подробности убийства ребенка родным отцом» Такого просто не может быть, говорили судмедэксперты, составляя заключение о теле годовалого Якоба Сульбаккена. Нет ни одного орудия, которым можно было так изувечить человека. Лопата? Но разве можно лопатой отрезать ноги и руки так ровно и закругленно, будто бы с нежностью? Какой-то шлифовальный станок? Но где Юн Сульбаккен нашел этот станок и как он сумел остаться незамеченным, шлифуя на нем орущего малыша? Но как иначе объяснить те места на теле мальчика, где исчезла кожа, верхние слои мыщц и обнажились органы — а кое-где и органы будто… оплавлены? Может быть, это воздействие кислот? Обратились к специалистам-химикам. Ничего похожего и подобного найдено экспертами найдено не было. Как и чем ты умудрился так изуродовать своего сына, Юн Сульбаккен? И куда ты дел свою жену? Юн Сульбаккен сообщил следствию крайне мало. Он сбивчиво рассказал, что Мона была кем-то нарисована — и как он сразу не догадался? Ведь зонтик всегда был с нею! — так вот, она была нарисована, и ее стерла поливальная машина. Ее зонтик накануне сломался, объяснял он в отчаянии. Понимаете? И Мона бы осталась дома в этот день, она не могла представить себе, как можно выйти из дома без зонтика, но я пригласил ее поесть мороженого, лавандового… Тут Юн Сульбаккен начинал рыдать, а следователи настораживались. Куда вы ее отвели? Что вы с ней сделали? Постарайтесь вспомнить, пожалуйста. Он плакал, этот большой сильный мужчина, с крепкими руками и обаятельнейшей улыбкой с ямочками — так выглядело его фото на страницах всех газет. Он плакал беспомощно и безутешно. Разве вы не понимаете, сказал он, разве неясно? Она была нарисована, и ее стерла поливальная машина!!! Следствие назначило Юну Сульбаккену психиатрическую экспертизу, которая показала: он вменяем и не страдает от психических заболеваний. «Продолжаются поиски тела Моны Сульбаккен» Софус положил на стол красивую кожаную папку с блестящим замочком. За пять лет он сильно изменился. Словно полинял. От броской красоты кудрявого юноши осталось немногое: теперь он выглядел как добропорядочный гражданин средних лет, белокурый и поджарый, но в целом, таких тысячи. Железная дева разомкнула свои объятия, Юн, измученный заключением, горем и бесконечными допросами, потянулся к Софусу скованными руками. Софус быстро и горячо сжал его ладонь, но тут же напустил на себя серьезный вид. — Я так рад тебя видеть, — искренне сказал Юн.- Я думал, ты пропал навсегда, вместе с мелком. Улыбался он теперь осторожно и смирно, без ямочек. У Софуса разгорелись глаза. — Ты ждал меня? — Да, очень, ни минуты не было, чтобы я не думал о тебе. — Правда? — спросил Софус с неподражаемой иронией. — А как же Мона? Юн перестал улыбаться. — Софус, наш мелок кто-то нашел. Кто-то нарисовал Мону, как я тебя когда-то. — Это я ее нарисовал, — признался Софус. — Я всегда мечтал нарисовать кого-то, как ты, вот и сделал. Возле забора у порта я остановился и подумал: «Не нарисовать ли мне жену для Юна?» И сделал это. А потом добавил: «И пусть она любит лавандовое мороженое». Он поднял глаза. — Ты обещал мне, что никогда не полюбишь никого, кроме меня. Ты обещал, что я единственный в твоей жизни. Зачем ты меня предал? — Ты же исчез! — выкрикнул Юн. — Я ждал тебя три года! — Я исчез, потому что знал: стоит тебе только подсунуть нужную девку, как ты бросишь меня, и я подсунул и доказал! Зачем ты мне врал, Юн? Зачем? — И Софус уронил на руки голову. Плечи его содрогнулись в невыносимом страдании. Юн в полном отупении смотрел на него. — Ты всегда говорил, что любишь меня, — забормотал Софус,- но я знал с самого начала, что ты поменяешь меня на кого угодно. Потому что я — нарисованный. Я понял это, когда ты сказал, что мы больше не пойдем гулять туда, куда я хочу, а будем гулять там, где хочешь ты. И мне пришлось гулять там, где хочешь ты, а знаешь ли, эти места чертовски сложные и непонятные! Когда мы гуляли по моим местам, мы ели пряники и веселились, а в твоих мы учили какие-то формулы и никогда не высыпались! Такая сильная обида зазвучала в его голосе, что Юн очнулся от оцепенения. — Софус, мы можем все исправить. Я тебя по-прежнему люблю, и мы будем вместе, когда я отсюда выйду. Понимаешь, меня держат здесь по странному поводу: они считают, что я убил Мону и еще… еще я должен был, должен был проверить моего ребенка! И оказалось, что он нарисован лишь наполовину… Но я не убивал его, у меня не было в мыслях… Я намочил кое-где и потер тряпкой. С тобой же ничего не случалось после этого — мы просто рисовали заново. — Я все это знаю, — с достоинством сказал Софус и открыл свою папку. — Тебе полагается государственный адвокат, и это я. Вот мой диплом Высшей Школы Адвокатов. — Ты нарисовал его! — Ты никогда не верил в мои достижения, — сказал Софус, глаза его наполнились слезами. — Господи, о чем ты… Я верил в тебя всегда. Ты прекрасно играешь на скрипке и сочиняешь отличные стихи… — Зачем ты меня предал? — спросил Софус последний раз. — Разве я тебе не нравился? Разве я был плохой? Юн молчал. — Разве ты не мог просто подойти к ней и сказать: я не хочу тебя, потому что у меня есть Софус? Потому что он лучший? Если бы ты так сказал, я бы появился и кинулся тебе на шею! Разве это было сложно сделать? Юн чувствовал себя раздавленным. Отвечать ему было нечего. И Софус впервые не стал продолжать разговор, а просто встал и вышел. «Я стер их с лица земли: шокирующие признания убийцы-машиниста» На суде обвиняемый Юн Сульбаккен нес полную ахинею про былые дни детства, про нарисованных друзей и веселые каникулы в замке принцессы Шиповничек. Так как суду были предъявлены результаты его психиатрической экспертизы, это поведение было расценено как неуважение к суду и попытки ввести суд в заблуждение. Обвиняемый получил семнадцать лет тюремного заключения без права обжалования приговора. Адвокат ничем не смог ему помочь.