Somewhere near

      Лухан доживает свою десятую зиму, когда впервые встречает Минсока. День грозит стать худшим за все прожитые, начиная от обидной выволочки, незаслуженно полученной от отца в дороге, и заканчивая вроде бы безобидным толчком в спину от мелкого омеги – сына предводителя стаи красноголовых. Лухан, не задумываясь, вступает в драку, позабыв и о наставлениях, что омег бить нельзя, и о том, что на чужой территории вести себя надо тише и осмотрительнее. Только этот щенок с вплетенными в волосы бусинками, отливающими синими водами Кымгана, хитрющими раскосыми глазами и едва пробивающейся, как весеннее солнце сквозь тучи, улыбкой, уже с порога чужого дома вызывает бурю эмоций - от презрения к алеющим от смущения щекам до восхищения огромным охотничьим ножом в его руках, который самому Лухану доверяют по праздникам, да и то, под бдительным оком отца. И совсем не приводит в чувства, когда его бросают на лопатки и усаживаются сверху, позорно щелкая тонкими короткими пальцами по лбу. Лухан скидывает с себя мальчишку, шмыгая носом и сдерживая подступающие от досады и унижения слезы от первого в своей жизни поражения – да еще от кого, омеги? – и обращается тут же, рыча и клацая зубами. Минсок следует его примеру, и они сцепляются в сумасшедшей схватке, перекатываясь буро-черным клубком – не разберешь где лапы, где хвосты, где голова - по еще не успевшей прогреться земле, угрожающе порыкивая и пытаясь отодрать от соперника хотя бы клок шерсти.       Сильные руки, казалось, появившиеся из ниоткуда, с легкостью раскидывают их за холки в разные стороны, и грозный голос прикрикивает для пущей убедительности. Лухан краем глаза замечает в стороне пораженного отца, который не то что в ярости, но ходить с отбитой задницей Лухану пару недель точно. А хозяин дома смеется каркающе, раздает от души подзатыльники обоим и посылает в баню смыть грязь от драки. Лухан прячет глаза, когда намыливается в ромашковой воде, чувствуя на зубах скрипучие остатки пыли и земли. Минсок рядом, и иной раз, невзначай, то локтем заденет, то на ногу наступит, будто специально, щенок, на выдержку проверяет. Он все еще неприятен до дрожи в руках, но опаснее для собственной шкуры повторить подвиг с грызней.       Только такое ощущение, что Минсок не замечает исходящее от Лухана раздражение, или специально подначивает, потому что тянет настойчиво его за запястье, разворачивая к себе, и смотрит в сумерках бани уж слишком прямо и без сожалений. Лухана обжигает его касание, он дергается, вырывая руку из чужого захвата, и было бы место, отскочил на пару шагов. Но места нет, а Минсок вдруг улыбается открыто и кивает на свою ладонь, в которой банка с мазью из вонючего подорожника и чистотела.       - Дай, царапины обработаю. Апа велел с собой взять.       - Не надо, - гордо вскидывая подбородок, отвечает Лухан и вновь встает к Минсоку спиной, яростно натирая грудь вехоткой. Тело горит и от жесткой мочалки, и от ссадин по телу, но он в страшном сне не позволит этому мелкому дотронуться до своих боевых ран.       Минсок хмыкает, прожигает его взглядом, добавляя полыхающие участки на коже, и все же оказывается взрослее, потому что запускает пальцы в банку и осторожно, слегка дотрагиваясь, мажет бок Лухана тонким слоем дурнопахнущего отвара. От неожиданной едкой боли альфа совсем не по-альфийски вскрикивает, смотрит через плечо оскорблено на невысокого Минсока, и что-то в выразительных глазах омеги заставляет остаться на месте, не отстраняться и не пререкаться, а принять помощь. После, Лухан, искривив лицо, подставляет локти и колени под заботливые руки, и следит с замиранием сердца за каждым легким движением тонких рук. Но стоит Минсоку добраться до самой большой царапины на подбородке (видимо, налетел на сухую ветку, когда катались по двору), Лухан, не сдержавшись, скулит, а потом чувствует, как прохладный воздух остужает боль. Он из-под прикрытых век наблюдает, как Минсок смешно надувает щеки и дыхание у него свежее, как запах весны – хвои вперемешку с ароматом свежей, зеленой травы и талого снега.       А вот Минсок и звука не издает, когда Лухан возвращает ему ответную заботу, не так аккуратно, конечно, но тоже пытается дуть, замечая, как Минсок терзает нижнюю губу небольшими клыками. Но ни нытья, ни жалоб, как это обычно делали в его окружении любители бус и цветных камушков, вроде Сехуна или Тэнгу, и единственное, что все-таки заставляет Лухана воспринимать его, как омегу, так это украшающие влажную голову синюшные бусинки и пока еще едва заметная природная хрупкость во всем образе. Даже несмотря на то, что почти дважды уложил его на лопатки, омега же, ну, не спутаешь – Лухан знал точно, с кем связывался! Маленький альфа от стыда еще активнее дует на ободранную ладонь, и незаметно проводит большим пальцем по выпирающей костяшке на запястье в знак извинения.       Они находят на скамье в предбаннике чистую бережно сложенную стопку с одеждой. Лухан красный то ли от пара, то ли от вдруг появившегося чувства вины, но он прячет лицо и торопится поскорее убраться не то что из бани, но из деревни Минсока, а еще лучшее из его воспоминаний.       - Ты всегда так друзей заводишь? – вдруг нарушает молчание Минсок, натягивая рубаху, отчего голос звучит глухо, обрываясь временами.       - Я не дружу с омегами, - бурчит Лухан, и эта правда такая, в которой до этого момента не было позорно признаться. Не было позорно, пока не случился Минсок.       - Вот как? Жаль. Потому что я бы с тобой дружил.       А потом они сидят, разморенные после бани, на крыльце, провожая окрасившийся в кроваво-алый диск солнца у горизонта взглядом, и молчат. Из дома доносятся гневные возгласы и заходить внутрь себе дороже, наверное.       - Вы больше не вернетесь, - как-то совсем обреченно говорит Минсок, и на Лухана наваливается такая грусть из-за его слов, что обратись он сейчас – завыл бы от печали. Но он не успевает и слова ответить, как дверь за спиной под напором сильной руки чуть не выскакивая из петель, распахивается, жалобно ударяясь о стену. От неожиданности Лухан валится с крыльца, ударяется порядком пострадавшим за сегодня локтем о нижнюю ступень и смотрит, как отец твердой поступью идет к околице, кидая на ходу:       - Уходим.       Лухан не гневит духов, и спешит следом, но на полпути возвращается к молчаливому Минсоку и шепчет едва слышно на ухо, непроизвольно отпечатывая чужой запах от волос в своей памяти:       - Если еще хочешь дружить, то приходи завтра к заводи напротив Волчьей горы. Я там играю обычно.

***

      Когда Минсок окончательно влюбляется в Лухана, он встречает свою восемнадцатую весну. И понять это стоило раньше, а не сегодня, за половину лунного месяца до Большой охоты, в которой будешь исполнять роль добычи – не по своему желанию, надо заметить. Но Минсок в том возрасте, когда твое будущее обсуждают на семейном совете и «ты права голоса не имеешь, а потому как безропотный щенок будешь участвовать в посвящении, хочешь того или нет». Минсок не хочет и утром взбрыкивает всерьез, ловя поодаль насмешливый взгляд старшего брата, да только отца это волнует мало, а потому безобразный синяк на скуле, ловкий бросок через невысокий деревянный забор и здравствуй свобода, здравствуй лес, здравствуй Волчья гора и валун, нагретый ярким весенним солнцем, как способ сбежать от надоедливой родни. Вернется, конечно, к вечеру, куда денется, но поиграть в независимого и свободного духом уж больно тянет.       А еще тянет от таких новостей увидеть Лухана, который не поможет, но само его присутствие успокаивает и вселяет надежду. И омега даже задумываться не хочет, почему. И мысли неправильные, непристойные, будоражащие о вроде бы друге прочь гонит не первый месяц. Но сегодня его ломает, и картинки будущего одна горче другой в голове сменяются. Лухан сильный, Лухан должен справиться за них двоих, правда же?       Минсок подставляет спину жалящим лучам, воском растекаясь по камню, и надеется, что припекут темечко эти самые лучи и поджарят все глупые мечты. И варится в своем соку из страха и непонятных эмоциях, которые вызывает Лухан.       Солнце уже клонится к закату, когда Минсок приоткрывает один глаз и ведет носом, улавливая знакомый запах еще до того, как неровная тень ложится на его голову, закрывая от прямых палящих лучей и заставляя приподняться на локтях и посмотреть строго снизу вверх на вытянутую черную волчью морду рядом со своим лицом.       -Ты шумный, как медведь, - равнодушно говорит Минсок, а у самого радужки янтарных глаз заполняются теплым светом от радости. – Я думал, не придешь.       Взволнованного Минсока разглядывают внимательно, а потом лижут в поврежденную скулу, в нос, в подбородок, заставляя завалиться набок и расхохотаться. Омега в кулаках сжимает шерсть на крепкой звериной шее, пытаясь удержать чужой язык подальше от своего лица, и сквозь смех выстанывает, задыхаясь:       - Фу, Лухан, не надо на мне свои слюни оставлять! Отец почувствует, совсем из стаи прогонит!       Их стаи не то чтобы враждуют, но близки к этому. И хрен поймешь, что не поделили упрямые Джидо еще семь лет назад, но любое нарушение границ каралось очень серьезно, как и любое общение между представителями красноголовых и лири. Но у них было свое место – прямо на стыке родовых земель. Небольшая запруда Кымгана, скрытая раскидистыми ветвями тополей, смыкающимися непроходимой стеной, словно защищая, превратилось в их тайное убежище, с которым связаны все воспоминания детства и юности. Им было хорошо здесь, вдвоем, а сложности взрослых их волновали мало. Конечно, пока эти сложности не коснулись самого Минсока.       Взрослеть сложно, боязно и рано еще, понимаете.       Любить оказывается не легче.       Лухану надоедает играться, и он обращается, заваливаясь рядом с Минсоком, который продолжает виснуть на его шее, отказываясь отпускать. И в плечо лбом упирается как-то уж совсем по-детски, словно не он мгновением ранее диким гусем заразительно гоготал. Альфу немного сбивают с толку такие перепады минсоковского настроения, которые в последнее время случались все чаще.       - Совсем все плохо, да? Хочешь, потренируемся, и ты опять надерешь мой тощий зад? Только не молчи!       - Все хорошо. Я соскучился. Просто.       - Врешь кому?       Минсок вскидывает голову, встречая тревожный взгляд, и замечает - впервые, наверное - что у Лухана глаза темные, тягучие, словно смола на сосне. И в этой живице он, как комар вязнет, а потом застывает навечно, отпечатываясь, как в камне. Лухана, оказывается, любить не трудно, если не с первой встречи, то со второй точно. Труднее смириться сейчас, что Лухану ты, в общем-то, не нужен. И это осознание так мучительно, что Большая охота, издевательства брата, который не виноват, что неугоден из-за своей неполноценности, родительские нравоучения уходят на второй план, оставляя омегу лишь с разбитым сердцем.       Потому что у Лухана есть пара. Минсок не уверен, но...       Лухан говорит о Сехуне не часто, но достаточно для того, чтобы Минсок сделал соответствующие выводы насчет этого омеги. У альфы иногда проскальзывало, что Сехун красивый, крепкий, хозяйственный, и детей может дать с десяток, не меньше, потому что в его роду меньше не бывает, да и сам он отличается завидным здоровьем. И то, что на Большой охоте альфа выберет именно его, сомнений не возникает. По крайней мере, у Минсока.       Да и при всем желании, даже будь Минсок повыше, посочнее, покладистее, и Лухан неожиданно понял, что Минсок – его судьба, кто им позволит?       - Эй, возвращайся ко мне, - недовольный голос Лухана выводит его из своих мыслей и заставляет дернуться от тычка в лоб пальцем. - Знаешь же, что ненавижу, когда ты от меня скрываешься.       Знаю – кивает Минсок и подскакивает на ноги, ускользая от дальнейших расспросов. Он подходит к краю валуна и расставляет руки в стороны, словно парящая над землей птица свои крылья, и ветер с реки путается в его рыжих волосах, раскидывая их мягким золотом в разные стороны, а густые тени лучей заходящего солнца опутывают его тело прозрачными сверкающими нитями, очерчивая мягкие изгибы. Минсок сейчас больше похож на Великого духа весны, чем на мальчишку, который к новой луне станет самым несчастным существом на земле.       Несколько мгновений Лухан заворожено, не моргая, смотрит на кажущегося в данный момент каким-то эфемерным Минсока, а потом неуклюже поднимается следом, немного путаясь с непривычки в двух ногах, и подходит сзади, чувствуя как внутри юная кровь бурлит весенними водами Кымгана. Лухану уйти, возможно, скрыться на время и утихомирить свои инстинкты, но он как бабочка на огонь тянется к Минску, дотрагиваясь нерешительно до оголенного плеча.       - Минсок, если тебе нужна помощь… - хрипит непривычно Лухан, и воды бы сейчас литра два, чтобы избавиться от нестерпимой сухости в горле. И «помоги мне» у самого на языке вертится.       Омега оборачивается, сверкая влажными глазами, и говорит тихо, чтобы ни ветру, ни духам, ни реке, а только Лухану:       - В этом году я участвую в Большой охоте. Я даже знаю, кто побежит за мной. И то, что он меня не догонит – шанс один на тысячу. Ты знаешь, что это значит.       Да, Лухан прекрасно знает, что означают слова Минсока, пусть и до конца еще им не воспринимаются. Минсок больше не вернется сюда. Минсок станет чужим, и другой альфа будет делать то, на что сам Лухан не имеет права: заботиться о нем, вслушиваться в журчащий смех, обнимать крепко по утрам со спины, укладывая подбородок на покатое плечо, ловить губами улыбку. И все это понимание приводит его в ступор – бред, не иначе. Еще больше его поражает спокойствие омеги. И это после всего, что их связывало и связывает до сих пор? Как же так? Не может же его Минсок быть таким… Он и слова вымолвить не может, как и объяснить, каким «таким», только взгляд не отводит от улыбающегося из последних сил омеги.       А Минсок уверен, что все происходящее глупость несусветная - настолько же, насколько желание воспользоваться временным оцепенением друга и взять то единственное, что может дать Лухан, и отдать по собственному усмотрению то единственное, что принадлежит ему и никому больше. Не потому что закон стаи и ты должен, а потому что сам этого хочет – вот так, на обрыве и Лухану. И он понимает смутно, что полученные раны от своего спонтанного поступка никакие снадобья и отвары апы не залечат, только в омут с головой – так правильно и верно – уж уродился такой, вольный.       - Я до последнего вздоха останусь твоим… другом. Я думал, мне хватит времени, чтобы ты понял, - не дыша, шепчет Минсок, дрожащими, влажными от волнения ладонями обхватывая скуластое лицо альфы и приподнимаясь на носочки. - Мне… надо. Один раз, Лухан, пожалуйста…       И все с его намерениями ясно, как мартовский день. Опустив глаза, он совсем невесомо дотрагивается своими горячими губами до шершавых губ лири, призывая угомониться рвущееся наружу сердце. Всего лишь миг, разделяющий недолгую жизнь омеги на до и после.       Застывшее мгновение вдребезги разбивается о реальность, и Минсок, отстранившись, проскальзывает мимо растерянного Лухана, ловко спрыгивает с валуна и, не обращая внимания на несущийся в спину оклик, обращается прямо на ходу, быстро добираясь до леса и сливаясь шкурой с бурым частоколом деревьев. Минсок останавливается за версту до деревни, осознавая, что погони не будет – приваливается к старому, поваленному временем дереву, и тихонько, тоскливо воет на высокой ноте, улавливая острым слухом со стороны границы вой в унисон.       Лухан сам не свой неделю бродит из угла в угол в доме, и лицо у него такое, что не подойдешь, не спросишь, что случилось – себе дороже. И каждую ночь слоняется по лесу вдоль границы и поверить не может, что вот так запросто Минсок – жизнь и сила его – достанется кому-то другому. Альфа ненавидит отца за его всклоченный нрав и себя за трусость, и если с собой уживаться приходится, то на старшего рычит, нарушая все законы стаи, и «не подходи, загрызу» сквозь зубы. Тумаков ему раздают за каждый рык, но уму-разуму они нерадивого щенка не учат. У отца уже и рука отбита о твердую голову, и ступни болят от постоянных тычков, но Лухан будто не замечает ударов, продолжая днем бесноваться в доме, а ночью уходить в лес. И чем ближе день Весеннего солнцестояния, тем мрачнее становился Лухан.       И винить кого? Винить-то некого, кроме себя шелудивого, потому что руки в присутствии Минсока как тряслись, так и продолжают дрожать. Дружба? Как же! И ведь сам ходил вокруг да около, сам провоцировал, ожидая первого шага от омеги. Альфа называется, потому что валяется в очередной раз на лопатках, уложенный одним броском тонких рук.       Лухан побежал тогда за ним, но стоило покинуть защищенную со всех сторон запруду, приблизиться к черте красноголовых, как с двух сторон раздалось угрожающее рычание, и запах, так похожий на минсоковский, забил ноздри. Лухан не решился идти против Джидо. Лухан не решился иди против отца Минсока, как бы не хотелось сигануть мимо, следом за. И струсил, как обычно, а теперь жалеет, что упустил, потому что после Большой охоты ничей Минсок станет чьим-то.       Большая охота среди волков почиталась наравне с праздником осени. В эту ночь альфы могли доказать свою силу, ловкость, пройдя обряд посвящения, а также предъявить права на полюбившуюся омегу – если загонит, конечно. Чудовищная, на взгляд юного Лухана, волчья традиция, перетекающая из века в век. И омеги в роли дичи, которые не имеют возможности отказать. Лухана тошнит от всего этого по утрам, а время течет, как воды Кымгана – не остановить.       За три дня до охоты, ближе к обеду, Лухан подсаживается к отцу на скамью возле дома и наблюдает внимательно, как тот вырезает ножом статуэтку волка, что стружки в разные стороны летят.       - Ну, чего надумал, - говорит Джидо, не глядя на сына, и с бороды сдувает очередную деревянную закорючку, забавно раздувая щеки. И напоминает этим кого-то, что Лухан почти захлебывается в воспоминаниях.       - Я буду в этом году участвовать в Большой охоте. И я не спрашиваю согласия, отец.       - За Сехуном пойдешь? – невзначай роняет тот, продолжая ловко орудовать наконечником.       - Ты же знаешь, что он не мой. Чонин загрызет, не задумываясь, - твердо отвечает Лухан и упускает «нужен он мне», предлагая самому додумывать. Это над Минсоком можно подтрунивать «Сехун то, Сехун это», с диким восторгом наблюдая, как тот наливается алой краской от раздражения, и умолчать о втором хвосте омеги, который по пятам следует и своего уж точно не упустит. В отличие от некоторых.       - Что задумал, щенок блохастый? – грозно спрашивает отец, впервые бросив взгляд на младшего отпрыска, и кто не знает Джидо, подумали бы, что взаправду злится. И Лухан должен был рассмотреть лукавые искры в черных глазах, но он так напряжен, что тронь – и лопнет тетивой на выдохе.       - Не ваше дело! – рычит он и, пока не получил очередную оплеуху, широким шагом спешит прочь со двора, скукоживаясь внутри от смешка, несущегося следом.       - Слышала? Твое воспитание, ама, - непринужденно говорит Джидо, поглядывая на распахнутые ставни окна в сенях. - Эх, чую я принесет он нам в подоле красноголового.       - Не омега, вроде, чтобы в подоле приносить, - небрежно бросают в ответ. - Это его принесут, а ты в этот раз замолчишь и примешь, старый олух, если изгоев не хочешь.       Джидо качает головой и усмехается коротко.       - Кто бы мог подумать?       - Вы с Вихо? О них же договориться пытались, вот и получайте. И если моего сына загрызут на подходе, то я вам обоим лично шкуры живьем спущу.       - Этого? Плохо же ты, ама, нашего щенка знаешь. Этого не загрызешь – весь в тебя.       Минсок себя в рубахе с рюшами чувствует чучелом в огороде. И синие бусы в волосах заменяют красные, которые настроения не прибавляют, а только заставляют себя ощущать еще более неуютно от всего происходящего. И он бы убежал, если бы не был уверен, что найдут, вернут и накажут, как нерадивого щенка. Слушать причитания апы о красоте Минсока и важности момента порядком достало, и Минсок про себя отсчитывает количество бутонов на вишне, которая растет возле дома и лезет своими ветвями в окно. Занятие так себе, но все же лучше, чем обрядовые песни или рассказы апы о посвящении и браке.       Ближе к закату, выйдя на поле, Минсок тут же находит взглядом Ифаня – высокого, сильного, быстрого – лучшего охотника стаи. И Минсок прав – убежать от него коротконогому омеге не под силу. Не первый год альфа его ждет, под забором ходит, глаз не спускат, выстраивая планы на сына Джидо. Пытался поговорить однажды, но Минсока чужое внимание не радовало – к чему оно, если в голове одни лишь игры, Волчья гора да Лухан. Но если подумать, то красивый Ифань - не такая плохая партия, и слова дурного о нем в стае никто не говорил и не скажет. Другие бы омеги от счастья по земле катались от внимания альфы.       Да только душа у Минсока не лежала. Занята душа ведь.       Когда на небе показалась первая звезда, а месяц повис на верхушке леса, Джидо дает знак, но перед этим подходит к Минсоку, треплет его по макушке, взбивая буйные рыжие вихры и говорит тихо:       - Ты должен думать о своей стае, волчонок. Ты должен привести достойного альфу в наш род, раз не дали духи мне его от рождения. Прими свою судьбу, сын.       И это «должен» бьет в голове, пока он бежит по лесу, петляя, потому что никому не хочется быть должным, но и обязательство перед стаей тяжким грузом водрузил отец на него - не сбросишь. И Ифань не такая плохая партия, пытается убедить себя Минсок, вслушиваясь в чужое дыхание за спиной. И Ифань не такая плохая партия, но Минсок, загнанный в каменный грот возле оврага, скалится и не дает к себе подойти.       «Я не сдамся без боя, слышишь?»- кричит он у себя в голове и ощеривается зло на альфу, который не знает, как подступиться, когтями нарывая землю и вымеривая бросок. И в свете небывало яркой луны торжество в желтых глазах отчетливо говорит о том, что как бы Минсок не отбивался, быть ему меченым сегодня. И детское сопротивление Минсока лишь оттягивает неизбежное.       Смирись, ну, омега!       Но вот чего не ожидал Ифань, так это того, что налетит на него сбоку черная молния, крепким ударом морды закидывая на землю, и вцепится мертвой хваткой в бок. Сбитый с толку красноголовый старается избавиться от укусов вдруг образовавшегося соперника, громко рычит и щелкает зубами, но у лири сил, видимо, не меряно, потому что клещом вцепляется в жертву и бросает из стороны в сторону, как тряпку, и тянет к оврагу.       Минсок тоже замер от неожиданности, и стоит, уши к голове прижав, наблюдая. И страх за Лухана перечеркивает все остальные эмоции, особенно когда оба альфы кубарем катятся в овраг. Он с замиранием сердца вслушивается в звуки схватки, но с места не двигается, боясь увидеть, как огромный рудый волк перегрызает хребет его лири. Да и звериные рефлексы, которые обострились при виде пущенной за него крови, заставляют омегу покорно ожидать победителя.       Зверь Минсока поскуливает ликующе, когда из оврага показывается черный силуэт, сливающийся с ночным лесом, и привычный запах наполняет легкие. Лухан взбирается обратно, тяжело припадает на заднюю лапу и оголяет клыки, требуя своего. Минсок пушистым бурым хвостом по земле бьет, раскидывая в стороны мелкие камушки, приветственно тявкает и слушается его, впервые, наверное, прижимаясь животом к земле. «Я рад, что это ты», - проносится в мыслях омеги, и он слышит – ей богу, слышит – голосом Лухана в своей голове: «Знаю». Альфа воет победно, и не задумываясь долго, цепляет кожу на чужом загривке, прокусывая слегка. Минсоку не то что больно, но лапы подкашиваются сами собой и необъяснимое счастье поднимается из недр живота к глотке. Так правильно.       А потом его тащат через весь лес в сторону земель лири, не выпуская холку из клыков и заставляя повиснуть передние лапы в воздухе, и даже не спрашивают и не дают обратиться. Минсока подволакивают к Джидо черных волков, и Лухан угрожающе рыкает на всех: «Мое! Он – мое!» и отпускает только тогда, когда слышит сердитое отцовское:       - Твое, твое. Никто не спорит, щенок. А теперь отпусти мальчишку, напугал небось своим зубоскальством.       И еще знакомый каркающий смех, который совсем не успокаивает:       - Не туда приволок, сынок.       Минсок дергается несколько раз, мол, полегче, Лухан, люди смотрят, и терпит после этого шершавый язык, вылизывающий его шею, прежде чем перекинуться. И то, что отец рядом, почему-то не удивляет нисколько. Позже расспросит, выпытает все.       Лухан с Минсоком приветствуют рассвет восемнадцатого в их жизни дня весеннего равноденствия, когда лежат на валуне у запруды Кымгана, сжимая друг друга в объятьях и задыхаясь от счастья. И день грозился стать худшим. И раньше надо было понять. Но все случилось, как случилось. И Минсок, правда, не знает, как сказать Лухану, что это он теперь его, от черного носа до кончика хвоста.