Стереокома

Сначала ты слышишь выстрел и только потом осознаешь, что стреляли в тебя. Боль приходит не сразу. Сначала ты совершенно ничего не понимаешь, но почему-то не можешь даже пошевелиться или произнести хоть одно слово. В горле как-то разу пересыхает, а потом чувствуется неприятный металлический вкус. «Кровь» Понимаешь ты и ощущаешь, как маленькая струйка стекает вниз по подбородку и капает на твои ладони, которые ты машинально приложил к животу. Ты медленно, словно в киношном слоумо, опускаешь взгляд на свои уже перепачканные собственной кровью руки и наконец п о н и м а е ш ь. Боль скручивает почти одновременно с осознанием. Пару секунд ты отчаянно пытаешься отрицать тот факт, что внутри тебя чертова пуля, ты истекаешь кровью и грозишься умереть прямо здесь. А потом ты слышишь, как рядом с тобой кто-то кричит. «Женя, наверно» Успеваешь подумать ты перед тем, как увидеть, как Слава бросается догнать того, кто выстрелил в тебя. Ты хочешь остановить его. Хочешь, чтобы он был рядом прямо сейчас. Хочешь, чтобы он обнял тебя, потому что вдруг стало до жути холодно, словно на улице не середина осени, а уже суровые февральские морозы. Ты протягиваешь руку в след за Славой, хочешь сделать шаг, но вовремя останавливаешься и тихо, лишь одними губами успеваешь произнести короткое — Слава. После чего твой мир погружается в темноту.

***

Ты открываешь глаза из-за яркого света. Морщишься, потому что первое время непривыкшим к свету глазам несколько неприятно. Тебе удобно и тепло, хоть ты и проспал, судя по всему, несколько часов в сидячем положении. На душе спокойно, потому что ты чувствуешь под щекой мягкое плечо и тяжелую теплую ладонь на талии. Ты не хочешь выдавать свое пробуждение, чтобы подольше понежиться в объятьях, подставляя лицо теплым лучам солнца, которые иногда все-таки могут пробраться сквозь густую крону дерева, под которым вы со Славой устроились. Но скоро тебе становиться жутко неудобно: затекает нога и рука, очень хочется сменить положение. Наконец, ты не выдерживаешь и осторожно двигаешься, принимая другую позу и все еще продолжая делать вид, что спишь. Ты буквально бритым затылком ощущаешь, как ухмыляется Слава, и это чертова ухмылка на все лицо явственно встает у тебя перед глазами. Ты со стоном — потому что все мышцы затекли, и каждое движение отдается приятной болью — отлипаешь от славиного плеча и облокачиваешься на ствол дерева. Трешь глаза и с улыбкой смотришь на Карелина. — А я уже стал волноваться, что моя мертвая принцесса не проснется. Голос Гнойного немного хриплый от долгого молчания. Он прокашливается, а ты хмыкаешь на эту отсылку к «солнцу мертвых». Вы так давно никуда не выбирались вдвоем; так давно не были наедине, что ты счастлив каждой минуте, проведенной под этим деревом. Ты впитываешь в себя это искреннее, безграничное счастье, как губка, и надеешься, что этот день не закончится никогда. Ведь сейчас тебя не достают с очень важными, требующими твоего постоянного внимания делами; тебе не нужно ничего писать, решать, выбирать. Сейчас тебе не нужно быть Оксимироном. Сейчас есть только Слава и его теплая ладонь, которая снова притягивает тебя к себе. Ты укладываешь голову на его ноги и смотришь снизу вверх, щурясь от ярких солнечных лучей, которые даже тут настигли тебя. Он проводит длинными пальцами по твоему лицу, очерчивая линию скул и подбородка, задевает контур губ и невесомо проводит по носу. Слишком хорошо и приятно. Ты снова закрываешь глаза.

***

Дождь стучит по крыше и окну, облокотившись на которое сидишь ты и смотришь на серый дождливый Питер. Вид за окном нагоняет легкую тоску, и в тебе почти просыпается желание что-нибудь написать в настроение «Биполярочки» и «Волапюка», что-то такое с оттенками депрессий и психоделики. Но вместо этого ты продолжаешь смотреть в окно, обняв колени руками, и ждать Славу, который ушел в магазин уже полчаса назад и до сих пор не вернулся. Хотя ему было поручено купить только яблок и пива на вечер. Ты опять вспоминаешь, как в очередной раз видел во сне кровь на своих руках и отчетливо слышал выстрел. Уже очень много времени ты вскакиваешь по ночам в холодном поту и с фантомным ощущением крови. Ты хватаешь Славу за руку и прижимаешься к нему как можно сильнее, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. Он обнимает тебя поперек живота и утыкается носом в черные цифры «1703» на твоей шее. Но это не помогает отделаться от мысли, что что-то не так. Дверь громко хлопает, и ты поднимаешь голову, вглядываясь в темноту за дверным проемом, где Слава шуршит сначала одеждой и зонтом, а потом пакетами. Он проходит на кухню и напевает что-то себе под нос. В комнату он заходит минут через десять, когда все купленные продукты разложены по полкам и поставлен чайник. Слава усаживается рядом и проводит рукой по твоей коленке. Когда ты поднимаешь на него взгляд, то видишь в серых глазах напротив немой вопрос, который вслух точно не будет произнесен. И ты понимаешь, что пора бы уже рассказать Славе, от каких кошмаров ты просыпаешься по ночам. Но ты же не хочешь заставлять Славу волноваться. А он ведь точно будет волноваться. Сонечка слишком сильно любит тебя и переживает. И ты тоже любишь свою девочку-пиздец, свою Сонечку, которую, оказывается, ждал всю жизнь и нашел. Любишь. Но не произнесешь это вслух даже под угрозой смерти. Ебанный чсвешный и гордый жид. Ты ловишь руку Славы и переплетаешь пальцы, морально настраивая себя на откровенный разговор. — Каждую ночь мне снится, что в меня стреляют, и я умираю.

***

Холодный ветер проникает под одежду и заставляет кожу покрыться мурашками. Но тебе-то тепло, ведь ты надел худи и теплую куртку, а вот Славик страдает и чуть ли не стучит зубами от холода — решил повыпендриваться и надел под свою кожанку антихайповскую футболку с тем же изображением, что было на его свитшоте с баттла. Сам свитшот был в стирке, и только это помешало Карелину его надеть. Ты все еще не понимаешь, зачем Гнойный затеял этот перфоманс с отсылками к «исторической хуйне», но ты своим жидовским шестым чувством ощущал, что тут что-то неладное, и даже славино — Постирония, чувак, научись уже выкупать. Не могло избавить от предчувствия чего-то… как минимум ужасного. Вы ходили по парку уже около часа, в основном отмалчиваясь, и иногда, когда попадались совсем безлюдные места, ты, сперва робко, тянулся к славиной руке и переплетал свои холодные тонкие пальцы с его, не менее холодными. Ты видел, как Слава готовится что-то сказать тебе. Что-то безумно важное раз он так волнуется и так долго настраивает себя. В какой-то момент тебе даже стало страшно — что если он хочет расстаться? Последнее время он был единственным человеком, который оставался рядом. Ты уже не представляешь своего существования без него. — Ты же понимаешь, что умираешь да? Вопрос звучит так оглушающе громко, что ты даже зажмуриваешься. Ты медленно делаешь пару вдохов-выдохов, так и не открывая глаза, и согласно киваешь. — Это ведь были не просто сны, да? Вопрос слетает с губ быстрее, чем ты успеваешь осознать всю его глупость. Ты уже успел предположить и в некоторой степени даже осознать, что все это ненастоящее, что ты сейчас всего-навсего живешь в своей голове, в своем придуманном построенном мирке. Но он слишком тебе нравился, чтобы его разрушить. Здесь был Слава. Здесь есть Слава. Который, повторив твое последнее действие, кивает. — Что… Ты хотел спросить «что случилось?», но ведь ты и сам каждую ночь прекрасно видел, что там произошло, поэтому проглотил этот очередной глупый вопрос. — Я умру? Наконец ты понимаешь, что это единственное, что должно интересовать тебя в данный момент. Слава поджимает губы и пожимает плечами. Он не знает. — Все зависит от тебя и тех, кто остался на другой стороне. А ты сам хочешь вернуться? Слава понижает голос до шепота и подходит к тебе слишком близко, ты буквально можешь ощутить тепло его тела. Ты хмуришься, не зная, что ответить, поэтому отчаянно цепляешься за любую возможность избежать этого вопроса. — Как там на той стороне? То есть, что со мной? Что с моими друзьями? Что… со Славой? Вопросы вспыхивают в голове ярко, заменяя один другим, но ты сдерживаешься, стараясь не задавать их все одновременно. — Ты в коме. Твои люди любят тебя, и им тяжело. Но вот уже почти год они верят, что ты выкарабкаешься, и лишь поэтому не отключают аппарат жизнеобеспечения. — А если отключат? Я останусь тут? Или меня ждут адовые котлы? Слава мягко улыбается и проводит кончиком пальца по твоей нижней губе, от чего ты крупно вздрагиваешь. Ощущения притупляются, ты, словно, чувствуешь все через плотную ткань. Из-за этого поцелуй получается совсем не таким эмоциональным, как, видимо, задумывался. — Ты останешься здесь. Со мной. Навсегда. Ты же хочешь быть со мной? Ты слегка пятишься назад, когда слышишь эти чужие, совершенно инородные, нотки в голосе человека напротив. — Но ты ведь не Слава. Ты опускаешь взгляд и видишь в большой луже собственное отражение: потерянное и явное неготовое к такому пиздецу. Ты хмуришься. И понимаешь, что тебе чертовски больно от осознания, что ты больше никогда не сможешь увидеть своих ребят, свою «больше чем семью». Ты никогда больше не увидишь Славу. Своего Славу. Этого почти двухметрового лося, плюющегося острыми панчами на право и на лево, видящего мир через призму своей постиронии, но безумно нежного и домашнего в обычной жизни. Сердце предательски пропускает удар, когда в голове проносятся вся ваша длинная история с Гнойным: диссы, вызовы, встреча перед баттлом, сам баттл, постоянные сообщения Славы, случайное столкновение в одном городе во время тура, неловкое приглашение встретиться в Питере, робкий поцелуй в темном парадном, странное начало отношений, о которых вы так толком и не успели поговорить Больно. Чертовски больно. И ты жалеешь, что сейчас очнуться не сумеешь.

***

Слава на протяжение последних трех месяцев стабильно приходит к Окси по понедельникам и четвергам, в разрешенные для посещений часы. Сначала он приходил каждый день, и не собирался бросать это дело, но друзья стали замечать, как угнетающее на него все это действует: Карелин стал ходить бледным, словно из него дементоры выкачали все краски вместе с радостью; он перестал писать от слова совсем, за три месяца ни строчки не зарифмовал; почти не появлялся в интернете, ни с кем не рамсил, никого не задевал. Фанаты даже стали шутить, мол, выебал главного врага на баттле теперь можно и на покой, хватит с него великих подвигов во славу русского андерграундного баттл-рэпа. Но Слава просто слишком волновался, поэтому и не мог ничего делать. Он боялся остаться один, остаться без Окси. Без его вечно умных речей, высокого голоса, выебистого характера, закидонов про культуру, безграничной любви к этому ебанному букин машин. Без его огромных, сука, глаз и пухлых губ. Как вообще можно прожить свою жизнь без всего этого? Слава никогда не терял надежды. Он, кажется, остался единственным, кто все еще верит, что Окси сможет очнуться, сможет вернуться к ним, к нему. В то время, как вся это хваленная «больше чем семья» давно уже оставила всякую надежду научились «жить дальше», просто, блять, с такой легкостью приняли все это. Ну ладно, на самом деле ни о какой легкости речи быть не может: Слава своими глазами видел истерику, обычно такой спокойной и самодостаточной, Жени; видел как Охра, натянув капюшон ниже, не поднимал голову, уставившись в пол. Даже Фаллен перестал постоянно подкалывать Славу за Окси: он все-таки еще не настолько мудло, чтобы шутить на такие темы. Но вот с того рокового дня прошло уже больше года. Слава стабильно появляется два раза в неделю. Он читает ему книги, но не ту умную шелуху, что стоит у Окси в квартире за стеклянными дверками огромного стеллажа. Карелин предпочитал что-то проще, но от этого не менее интересное и познавательное. Были моменты, когда Слава приносил специально какую-нибудь абсурдную книгу, которую Мирон точно бы не стал читать, но из-за невозможности услышать ответа самого виновника торжества, Слава так и не получил то удовольствие, какое мог испытать, если бы Окси ответил ему на этот перфоманс. Еще Слава рассказывал Мирону последние новости о рэп-культуре: о новых хайповых мс, новых баттлах, о новых разборках, о том, что его вообще-то ждет разъяренная толпа фанатов, оставшаяся без олимпийского. Слава понимает, что произошло или должно произойти что-то ужасное, когда непроницаемая и собранная Женя появляется в коридоре больницы. Вид у нее был почти таким же ужасным, как у самого Славы, из чего Гнойный смог сделать вывод, что она не спала, как минимум двое суток. Евгения быстро подошла к Славе и тот понял, что разговор предстоит официальный, даже со стула встал, на котором последние пять минут ждал, когда его, наконец, пустят к Мирону. — Слав, Мирону стало хуже. Врачи говорят это из-за новых препаратов, которые должны были стимулировать что-то в мозгу, но там что-то пошло не так… Слав… Девушка опускает голову и на несколько секунд ее плечи ссутуливаются, а несгибаемый внутренний стержень словно и вовсе исчезает. — Слав, сегодня его отключают от аппарата. Уже… Она давится всхлипом, но держится. — Не имеет смысла больше поддерживать в нем жизнь, врачи испробовали все. Он не вернется. Она говорит шепотом, едва слышно, но Слава слышит и не может поверить в это. Какого хуя? Кто вообще позволит врачам отключать аппарат. Карелин не успевает задать интересующий его вопрос, Женя отвечает быстрее. — Ребята подписали договор, они тоже понимают, что не стоит больше его мучить, насильно удерживая тут. Женя все же всхлипывает и, прикрыв лицо руками, удаляется в строну уборных. Слава переваривает информацию пару минут, после чего на негнущихся ногах заходит в палату номер двадцать три. Здесь уже стоит главврач, который решил сам все провести. — Могу я?.. Слава не договаривает, получив кивок врача раньше. — У тебя пару минут. Здесь все до ужаса белое, и Слава морщится от яркого света. Он проходит и садится на краешек постели, где лежит едва теплый и бледный Окси. — Окс… Мирон, тебя сегодня собираются отключить от этой хуевины. Слава окидывает рукой огромный аппарат, от которого отходит очень много проводков, идущих к телу Федорова. — Я наверное должен что-то сказать, но я понятия не имею, что говорят в таких случаях. Знаешь, иногда мне снится, что все это происходит из-за меня, что я не успеваю оттолкнуть тебя, не успеваю закрыть, и ты умираешь прямо там, у меня на руках. А иногда мне снится лес, мы гуляем в лесу, и деревья что-то шепчут нам. Я все никак не мог разобрать, о чем же они, а теперь вдруг понял. Они шептали о проебанных возможностях. У меня ведь было столько шансов сказать тебе всю ебанную правду, а все их похерил по собственной тупости. И я не знаю, есть ли смысл говорить сейчас, ведь возможно, ты там даже не слышишь меня, но я, вероятно, сам себя не прощу, если не буду знать, что все-таки произнес это вслух. Слава наклоняется ближе к лицу, чтобы прошептать это прямо в лицо, чтобы никто кроме них это не услышал. — Я люблю тебя. И осторожно касается чужих чуть теплых губ своими. Слава отходит к окну, куда через минуту приходит Женя и Рудбой. Они не в своей тарелке, держат друг друга за руки, поддерживают. А Слава, как завороженный наблюдает за действиями доктора, тот отсоединяет какие-то проводки, какие-то присоединяет. Возится около минуты. Слава до крови закусывает губу и зажмуривается. Но в голове почему-то звучит чужой, такой родной голос, который он не слышал уже более года.

Жизнь — это кома, а я просто проснулся, Слава.