Билли, почему ты не убегаешь?

      Однажды я забрел в очень странное место. Вокруг белым-бело: снег задорно блестел на солнце, из-за чего приходилось щуриться, глядя на ясное голубое небо, посреди которого гордо расположилось далекое зимнее светило.       Не было ни облачка, что довольно странно для зимы. Вдалеке виднелся еловый лес, разноображенный исполинами-соснами и редко выделяющимися худенькими березками. Они были припорошены снегом и стали пристанищем для ворон, карканье которых изредка отзывалось эхом.       Несмотря на солнце, всё равно было морозно, и холодный воздух обжигал ноздри, проникая в легкие и освежая ольвеолы. Я спрятал руки в карманы теплого пальто и с улыбкой уткнулся носом в шарф.       Испытываю то самое незабываемое ощущение, когда вокруг мороз, изредка дует прохладный ветер, а я полностью от него защищен слоями одежды. Дуновения ветерка хотят подморозить, проникнуть под пальто или в рукава, или за шиворот занести свой холодок, но не тут-то было.       Я стою на перроне, который тоже занесло пушистым, белым, свежим снегом, и под ним теперь еле различались скамейки. Железнодорожные пути едва виднелись, словно проведенные чернилами линии по идеально белой бумаге, и уходили далеко вперед, где уже совсем перестанешь их различать.       Здесь часто проходят исполины-паровозы, чёрные от угля и горячие от раздраконенных огромных, жадных до топлива топок. Под огромным гигантом зачастую тает снег, превращаясь в теплую воду, поэтому по количеству льда на рельсах можно сделать вывод о том, сколько минут или часов назад уехал последний состав.       Паровозы действительно порой создают видимость огромных и устрашающих машин, особенно когда грохочут, разгоняясь до приличного количества километров в час, и стук колес ритмичен, как шаг в армейском строю. Кажется, что и машинист не нужен или даже кочегары, бросающие уголь в топку: стоит людям потерять паровоз из поля зрения, как тот помчится сам, свободолюбивый и горько пахнущий дымом, рожденный для того, чтобы преодолевать километры рельсов под собой. Едущий только ради того, чтобы никогда не остановиться, и догнать его невозможно. Паровоз будто в насмешку оставит за собой лишь гигантский чёрный шлейф из дыма.       Вдалеке именно он, жуткий, и виднеется, и в груди моей появляется щекочущее, волнующее чувство, которое посещает меня удивительно редко, особенно в последнее время. Я буквально ощущаю, как несётся этот огромный змей с огненным нутром, дышащий угаром, и свистит вокруг него ледяной ветер — застывает инеем вода, тонким слоем, и тут же тает.       Из чёрных бездн труб так и пышет, валит клубами пара жар. Но чем ближе, тем тише стук колес, и стремительнее паровоз замедляется, с усилием притаскивая за собой и пассажирские вагоны, в окнах которых видны прекрасного вида купе, теплые, с темноватой красной обивкой, дубовыми столами и, вероятно, запахом чая с мятой.       И я усилием воли заставляю себя замереть, когда и мне достается этой свежести, этого мятного дыхания, которое согревает мои губы, ведь именно его я в легком томлении дожидался все те дни, когда приходил на перрон и задумчиво смотрел вдаль.       Многое пыталось удержать меня дома, возле теплой печи, в среде телогреек и валенок, чтобы наблюдать за сверкающими снежинками и огромным черным шлейфом из окна, но душевный порыв так силен, так увлекателен, что день изо дня хотелось сюда. Пара недель ожидания стоили того, чтобы на губах остался сладкий след мятного английского чая, а пальцы мои, онемевшие, нечувствительные уже, оказались в горячих ладонях, тоже немного шершавых от лёгкого обморожения.