Лязг

Лязг металла глухо отзывается в тишине зала. Шуршащие шаги. Тихий вздох. Едва заметный блеск меча мелькает перед глазами, и Какаши точно знает, что попал ровно в цель. Пробить грудь, расшатать ребра и заставить легкие схлопнуться вокруг лезвия. Противник еще живой, ловит ртом воздух и обессилено хватается руками за рукоять меча. Победа. Но, к сожалению, с простым манекеном такой фокус не пройдет. Парень раздраженно передергивает плечами. В который раз ловит себя на мысли, что хочет убить нечто живое, нежели потрепать куклу. Жизнь убийцы мертвой хваткой цепляется за разум и ненавязчиво диктует свои мысли, заставляя думать не так, как простой рыбак или плотник. Нужно строить, воссоздавать, творить. А Хатаке свойственно только разрушать. Но бандиты, воры, опасные преступники — исключение. Их нужно искоренять. А к миссиям нужно быть всегда готовым. Неизвестно, когда опять позовут убивать — задания АНБУ появляются внезапно и не бывают мирными. Только всегда обязательно тихими, чтоб без вскрика, чтоб ни капли крови не осталось. Возможно, его методы грубоваты. Какаши хватает доли секунды, чтобы понять, что за ним наблюдают, и чужой голос уже не заставляет вздрогнуть: — Как успехи? — Учиха не издевается, просто буднично интересуется, появившись откуда-то сзади. Рассматривает выпотрошенный манекен. Как обычно тихий, собранный, такой мелкий, а уже поднявшийся так высоко. Хатаке устало смотрит исподлобья и бросает меч, разминая плечи. Мышцы затекли и одеревенели, не слушались совсем, а голова словно отваливалась. — Плохо, — приглушенно отвечает он, уже не глядя на манекен. — Нынче появилась у тебя привычка расхаживать ночью по залу, Итачи? Черный глаз внимательно вглядывается в непроницаемое лицо напарника, изучает с практически мертвым, но жадным вниманием. Таких как Учиха он видит в АНБУ первый раз. Работал быстро, четко и расчетливо. Хатаке даже удивлялся и облегченно вздыхал, понимая, что на поруки ему дали покорного и вполне сносного убийцу, который, чуть что, приказов не нарушит. Это радовало. Тень улыбки на секунду появляется на лице Итачи: — Наблюдать порой интересно, Какаши-сан. Хатаке морщится от этого напускного уважения. — Попробуете еще раз? — Учиха обходит манекен по кругу, присматриваясь к повреждениям. Останавливается позади. — Или Вам нужен живой противник? — Констатация факта, озвученная посредством дурацкого вопроса. Слишком точно описывает кровожадное желание чужой крови. Укусить Учиху — из этой раны тоже пойдет кровь. Ловкие пальцы вновь хватают оружие, а единственный целый глаз снова приценивается к прошитой насквозь кукле. С едва слышным свистом, лезвие бьет прямо в ключицу манекена. Ощущение прилива сил Какаши нравилось, но не настолько, если бы его внутренний зверь не шелохнулся, услышав предложение Итачи. — Разве Данзо обозначил нам цели? — Тебе еще не сообщили? Наша задача — засада. — Учиха оперся на куклу. Какаши знал, что это значит. Отправляться немедленно. Собрать вещи, оружие, все, что нужно, и побежал. Учиха подтверждает это всем своим видом — уже облачен в форму, позвякивает металл при каждом движении. — У тебя есть немного времени, если оно тебе нужно. Хатаке отворачивается и, хмурясь, смотрит в окно. Засада посреди ночи… идея никакого доверия не внушала. Да и Данзо должен был лично сказать ему об этом. Но раз он доверяет Итачи больше… — Выдвигаемся, — в голосе капитана звучит сталь. Это был приказ. АНБУ вместе покидают зал и, по наводке Учиха, направляются в глухую чащу. Где вскоре находят неплохое место рядом с едва заметной тропой. Густые заросли притупляют внимание, а вот тот огромный валун послужит отличным укрытием в случае, если придется вступить в бой. — По словам разведки, тут пройдут ближе к утру. — Учиха протягивает свернутые конвертом листы с информацией. Моргает один раз, склоняет голову набок и добавляет: — Есть время на изучение. Данных? Местности? Итачи затих на полуслове и исчез в кустах. Видимо, все же местности. Которая удобностью не отличалась. Если бы кто-то знал об их присутствии, с легкостью можно было бы устроить ответную засаду, а после быстрой атакой… Как крыс в крысоловке. Какаши бегло изучает ровный почерк. Слишком много ненужной информации, но основная мысль — убить, и как можно скорее. Заметят ли их вообще? Шиноби складывает конверт вдвое и прячет за пазуху, решив присоединиться к Итачи. Бесшумной поступью, пробираясь сквозь кусты, он приближается к притаившемуся у тропы напарнику и аккуратно ложится на живот, вглядываясь в предрассветное небо. — Как долго нам здесь сидеть? Учиха смотрит едва ли не удивленно. И правда, что за глупые вопросы. — Столько, сколько придется. — На другой ответ рассчитывать и не приходилось. Час, два, три — тело успеет за это время онеметь, одеревенеть и сражаться будет не так уж удобно, хотя вряд ли это повлияет на скорость и силу. И просто… Итачи прикрывает глаза и прижимается к плечу заметно напрягшегося Хатаке. Так буднично, будто не на задании вовсе, а где-то в кафе или дома. В безопасности. Почти уютно. Какаши косится на напарника, но ничего не говорит, одним-единственным глазом выслеживая врагов. Которые не спешили появляться. И тут в голове словно что-то щелкнуло. Все внезапно встало на свои места. Данзо не приходил. Подписи на том документе не было, да и чернила, казалось, были совершенно другие… Рука будто сама тянется к рукояти куная, а серый глаз напряженно следит за Учиха. — Итачи, скажи мне, как быстро ты собрался избавиться от меня? Глаза на мгновение мелькнули красным, и Итачи трется щекой о чужое плечо, не оставляя никаких сомнений по поводу возможной опасности. — Отложи оружие, в нем нет нужды. — Его голос тих и мягок, почти гипнотизирует, а маленькая ладонь накрывает руку, зажавшую было кунай. Плавным движением Учиха приближается и касается губами сухой звериной маски, что закрывает лицо Какаши. Горячий воздух в замкнутом пространстве становится спертым, дурным. Он честно пытался предотвратить дзюцу, но не успел. От досады Хатаке готов скрипеть зубами и выть. Пришлось сдержаться — это его недостойно. Плотно сжимающие кунай пальцы разжимаются словно и не его вовсе, а в груди медленно зарождается комочек страха. Целовать фарфор странно, и Учиха отрывается, цепляет пальцами ремешок. Маска с шелестом падает в траву, и они встречаются глаза в глаза, у Итачи они сверкают красным. И прямо напротив чужих губ он прилегает к жесткой ткани своими. Толкает Хатаке в бок, заставляет повалиться на спину, наваливается сверху. И зарывается пальцами в волосы, второй рукой откидывая ненужное оружие в сторону. Учиха, щурясь, тянет зубами тканевую маску вниз, открывая лицо, а Какаши притворяется непричастным к происходящему. Так целовать все равно уже куда приятнее, а изучать — интереснее. Губы, подбородок, шея. Руки отправились в путешествие по торсу, щелкая заклепками на форме, чтобы, наконец, добраться до голой кожи, задрав водолазку. Постепенно, не спеша, почти томно, поглядывая порой за Хатаке сквозь прикрытые веки. Со штанами было разобраться проще. Укусив Какаши за губу, Учиха опустился вниз. Где, убирая пряди волос за уши, склонился над его пахом, стащив с бедер белье. — Не дергайся, — предупреждает тихо, пальцами сжимает мягкий член у самого основания, и касается губами головки. А после поддается и пропускает в жар своего рта. Спазм живота коротко сдавливает промежность, а с губ Хатаке срывается напряженный вздох. Ему приятно. Настолько, что хочется просто схватить обнаглевшего гения клана за волосы и… Стоило, наверное, остановить его. Заставить одуматься, или, хотя бы, начать сопротивляться, но Какаши однозначно понимал, что ему нравится. Эмоции стало гораздо труднее держать в узде, без привычно сидящей на лице ткани, сохраняющей анонимность. Он чувствует что-то вроде незащищенности. И постепенно возбуждается. Учиха ощущает это своим языком, губами, пока обнимает плотно, двигает головой в такт дыханию. Не спеша, растягивая это странное удовольствие, помогая пальцами, сжимая покрепче, чуть не до боли. — Нравится? — Итачи спрашивает, едва оторвавшись, облизывает от самого основания до кончика, обводит головку, толкается языком под складочку крайней плоти. И после опять берет в рот, опускается, расслабляется и пропускает в самое горло. Мелко сглатывает, явно борясь с тошнотой, привыкает, прикрывая чуть слезящиеся глаза. Отпускает опять. Переводит дыхание, и сосет с необыкновенным интересом и отдачей, обнимая руками за бедра. Хатаке втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы. Внутри груди довольно урчит зверь. Он больше не расхаживал по клетке и не скрежетал противно когтями по стенам. Да, ему нравится. Страх и подозрение, сковавшие тело, постепенно исчезают и уступают место возбуждению. И он позволяет. Мозолистая рука аккуратно проводит по волосам, чуть сжимает. Ему кажется, что он почти на грани, и Итачи на долю секунды отвлекается и поднимает взгляд, наблюдает за реакцией, услужливо подставляясь под незатейливую ласку. По-кошачьи бодает головой, играется пальцами с поджавшейся мошонкой, и после берет глубже нарочито медленно, прижимаясь мягким языком уже у самого основания. И теперь сглатывает уже нарочно, осторожно выдыхая через нос. Тянется неуклюже к чужой ладони на макушке, гладит пальцы, безмолвно прося ещё немного ласки. Слишком много. Какаши вздрагивает и медленно отстраняет мальчишку от себя, валит на спину, заглядывая в помутневшие глаза. — Ты слишком юн, Итачи, — он не упрекает его — просто предупреждает. — Уверен, что хочешь этого? Итачи поджимает губы, будто действительно задумался. Но после, выдыхая, тянется к Какаши. Сжимает пальцами подбородок, целует без зазрения совести, толкается языком в сомкнутые губы. И обнимает рукой за шею, явственно давая понять: «хочет». Горячий, томный, Учиха вдруг сверкает шаринганом, и реальность начинает распадаться хитросплетением множества нитей. Какаши резко вздыхает, словно вынырнув из толщи воды. Разум плывет, и он видит Итачи, стоящего за все тем же выпотрошенным манекеном. Раскрасневшегося, поджавшего и без того тонкие губы. Алое гаснет в его глазах, и он, отталкиваясь от куклы, проходит мимо, задевая плечом. Его голос внезапно низок и тих: — Если захочешь продолжить, то ты знаешь, где меня найти. Хатаке кивает только спустя мгновение. Провожает взглядом уходящего напарника и, наконец, осознает — все это лишь искусно созданная иллюзия. Мужчина бурчит под нос, смотрит на едко ухмыляющееся пугало и даже слегка злится. Найти, значит, да? Весь остаток дня Какаши колеблется. Это неправильно, настороженность и чувство опасности долбили в голову. Но с другой стороны… интерес преобладает. Принять решение сложно, почти мучительно, да времени остается совсем немного. «Если захочешь продолжить, то ты знаешь, где меня найти.» Хатаке все же не может отказать. И знает, где искать. В том самом месте, из иллюзии, где тот же пейзаж и тот бросающийся в глаза, как ориентир, камень, Учиха подходит к нему сзади. Тихо, не спеша, давая привыкнуть к своему присутствию. Безоружный, облаченный в обычную одежду вместо привычной формы, такой беззащитный с виду, прижимается вдруг со спины и обнимает. Ведет горячими ладонями по животу к груди. Еще не слишком интимно, но уже слишком близко. — Ты ведь все решил? — Дежурный вопрос — Итачи ждал именно этого исхода. Касается пальцами подбородка, тянет маску вниз и оголяет, а после, в жалких попытках компенсировать разницу в росте, приподнимается на цыпочках, касаясь губами тыльной стороны шеи. Какаши млеет, теряет все отрицательные эмоции и сам почти урчит, как сытый зверь. Незаметно для Учиха ухмыляется и оборачивается через плечо. — Сам-то что думаешь? Иного ждать и не приходилось. Итачи улыбается и тычется лбом в его плечо, трется, и только после обходит кругом, становясь прямо перед ним. Приподнимается, обнимает за шею и теперь уже тянется к губам, целуя — это кажется почти привычным — сначала едва касаясь, мягко, будто на пробу. Хатаке отвечает неторопливо, осторожничает, боится оплошать или отступить под действием мыслей «это неправильно». Учиха уже смелее, проводит языком по губам, напрашивается на продолжение, и он душит в зачатке свои сомнения. Целуется запойно, жадно, словно ему развязали руки. Мужчина ощущает чужую ладонь на своем паху, сдавленно охает от неожиданности, когда сжимаются пальцы. Но не отстраняет — привыкает. А в ответ грубо задирает на напарнике рубашку и сжимает жилистую талию, явственно ощущая, как практически горит его кожа. С его сухих, практически холодных на контрасте, губ срывается тихий вздох — от первых прикосновений, наконец, хорошо. Получив волю, Итачи бесцеремонно дергает за пояс штанов, чтобы забраться рукой в белье, сжать чужой член едва ли не с силой, и толкает Какаши назад, заставляя отходить, пока тот спиной не упирается в тот самый камень. Наваливается всем телом, прижимает, задирает одежду почти зеркально, чтобы коснуться голой кожи. Отрывается от поцелуя и приникает к шее, касаясь языком горячо и влажно, почти щекотно. Хатаке сдавленно стонет и чувствует, как подгибаются ноги. Но все же собирает волю в кулак, недовольный своим положением, припечатывает Учиха к камню сам, из извращенной мести, избавляет его от штанов, оглаживая его возбуждение. Итачи жалобно хнычет от непривычных ощущений, обнимает за шею, и Какаши ворчит, срывая с себя ненужную броню, швыряя ее в траву. И подхватывает нагловатого напарника под колени, поднимая в неудобной позе, почти лишая возможности свободно двигаться. Учиха едва слышно стонет ему в губы, отрывается и мутным взглядом указывает вниз. — Смазка, — он почему-то нервно усмехается, — в сумке на поясе. Какаши сначала хмурится, будто не осознавая смысл сказанных ему слов, но после все же послушно тянется и достает баночку с чем-то, подозрительно напоминающим обычное масло. — Подготовился? Хорошо… Хатаке выливает содержимое на руку, смазывает свой член по всей длине, и отчетливо слышит собственный пульс, грохочущий в ушах. — Расслабься. Итачи нервничает, но подчиняется. И лишь вздрагивает, когда скользкие пальцы давят внутрь сжатого кольца мышц. Сначала один, вскоре к нему добавляется и второй. Учиха ерзает и жмурится от новых для него ощущений. Замечает взгляд Хатаке и тихо оправдывается: — Просто немного волнуюсь. Кристальная честность. И в то же мгновение дергает бедрами и насаживается сам, в жалкой попытке получить больше. Раскрасневшийся и такой раскрытый, выглядит почти нелепо в сравнении со своей обычной собранностью. — Не торопись, — остудил его Какаши, специально и нагло растягивающий момент. Любвеобильный. Наверняка, скрытая черта характера каждого Учиха. Какаши целует уже более развязно, довольно мыча. Зашевелившийся внутри зверь словно успокаивался от прикосновений Итачи и каждый раз охотно подставлял свое тело для лишней и приятной ласки. Мужчина снова несдержанно стонет, когда напарник ласково гладит шею и ухватывается за нее. А он сам двигает пальцами размеренно, не торопится, позволяет привыкнуть. Учиха все же стонет. Негромко, протяжно, затыкая себя у Какаши на плече, почти до крови прикусывая губу, в попытках сдержать постыдные звуки. Получалось не очень. Итачи забывает о равновесии, держится на одном доверии, и ведет ладонью от шеи вниз к животу. И еще ниже — в таком положении неудобно — добирается до паха и ласкает сбивчиво, сцепив зубы. Толкается бедрами навстречу, чуть не соскальзывает по камню, и просит: — Ну, давай же. А Какаши и сам терпеть уже не в силах. Оттягивает напарника от булыжника, укладывает на мокрую от недавнего дождя траву, и сам устраивается сверху, между его бесстыдно разведенными ногами. — Уверен? — Он дразнит его, но получает почти неожиданный ответ. Учиха прожигает его взглядом, тянет к себе и губы к губам шепчет: — Трахни меня. По спине бегут мурашки от этих слов, и медлить дальше Хатаке не имеет никакого морального права. Первое проникновение тугое, неспешное, чтобы Итачи смог привыкнуть. А тот вдруг протяжно стонет и откидывается назад, разметавши волосы по влажной траве. Вот так уже почти хорошо, можно даже ощутить, где заканчивается резковатая боль и улавливается тонкая нить неясного пока удовольствия. Назад и снова вглубь — Какаши сразу выбирает размеренный темп, плавный настолько, насколько это возможно. Утыкается лбом в плечо напарника, пытается держать себя в руках, чтобы полностью не вскружить себе голову. Не выходит, и он особенно глубоко толкается внутрь, не в силах подавить судорожный вздох от удовольствия. Это даже почти больно, Учиха ерзает, кусает собственные губы до крови, но не отстраняется — терпит и привыкает. Жмурится и закидывает ноги к Хатаке на бедра — да, так заметно удобнее, — и утыкается в заботливо подставленную шею. Целует, оставляет едва заметные алые разводы и, виновато облизывая губы, припадает опять. Какаши утробно урчит, и толчки уже более смелые и настойчивые, настолько, что почти хочется изо всех сил вторгнуться в горячие мышцы и порвать их, сходя с ума от животных инстинктов. Наверное, ему должно быть стыдно. Наверное, он просто был обязан отпрянуть от сумасшедшего Учиха и отвергнуть его дурацкие идеи совсем. Мир явно сошел с ума, раз Хатаке перешел границу своих принципов и не знает, как остановиться. Итачи все же улавливает эту тонкую нить возбуждения, и боль теперь уже почти не чувствуется. Он бесстыдно стонет Хатаке в губы, приглушенно, и обнимает крепко и жадно, словно в тщетных попытках полностью раствориться в своих ощущениях. И вскоре начинает вовсю подмахивать бедрами, бессовестно, словно не ребенок никакой, а уже давным-давно опытный взрослый. Играет на инстинктах, и они его не подводят — ловит свою точку удовольствия. Да так, что подбрасывает почти всем телом, до белых мушек под веками закрытых глаз и хриплого стона-вдоха, почти удивленного. Будто не знал, что так можно. Какие у него вообще знания касаемо секса двух мужчин? Небось, вычитал из книжки и теперь пытается перенести в реальность. Только вот тут, в этой реальности, все немного труднее, и описать словами сложнее, чем ощутить на самом деле. А Учихе, судя по всему, эти ощущения по нраву, и он сейчас открывает для себя что-то новое. Лихорадочно шепчет что-то, похожее на «еще», жмется, дрожит, как осиновый лист, только что целовать уже не выходит — отрывается каждое мгновение, чтобы перевести внезапно потяжелевшее дыхание. А у самого стоит так, что почти до боли, член истекает смазкой и будто бы требует к себе внимания. Но не похоже, что Итачи это заботит. Нет, вместо того, чтобы приласкать себя, он жмется и трется. И стонет, стонет, покуда тело потряхивает от каждого особо резкого толчка. Забывается и царапает Хатаке шею до красноватых полос, беспорядочно гладит плечи, выгибается сам так, что до хруста в пояснице и видно линии проступающих ребер. Какой-то такой совершенно искренний сейчас в своих эмоциях, а не как тогда, в иллюзии, где собранный, а каждое движение безошибочно точное, как по инструкции. Живой, настоящий, такой безумный контраст с его обычной холодностью. И вскидывается, как припадочный, когда влажная рука Какаши обхватывает его изнывающий по ласке член и сходу задает безжалостный быстрый темп, издевательски не давая полной разрядки. Хатаке знает, что, возможно, это скоро кончится, и все вернется на свои места. Что Учиха Итачи использовал его для этого. Но хотелось прогнуться до хруста в позвоночнике и позволить новым эмоциям взять верх. Оторваться невозможно. Это как опьяняющий наркотик, ради которого ты и живешь. Вроде бы и знаешь, что эта игра в жадность и удовольствие тебя погубит, но остановиться нельзя. Какаши понимал — утонет. Утонет в Учиха раз и навсегда. Хатаке знает, чего хочет Итачи. И он постарается ему это дать. А тот и берет без зазрений совести. Утробно урчит, извивается, трогает, цепляется руками за бока, почти отчаянно толкается навстречу незамысловатой ласке. Ловит себя на дурной мысли — все не так, как описывают в книжках. Не так романтично и возвышенно, скорее дико и жарко, приземисто и по-животному. И разум предательски отказывал. А потом его накрывает. Слишком неожиданно резко, он неуклюже ловит воздух ртом, и ему кажется, что из-под него куда-то уходит земля. Он словно слепнет, лишаясь всех отголосков мыслей в обезумевшем от жара и похоти разума. Цепляется бездумно, судорожно, будто испуганный, за плечи Какаши. И только тогда, находя вожделенную опору, наконец, дает себе волю расслабиться и обмякает, в попытке собрать в кучу разбежавшиеся неведомо куда мысли. Выдыхает. И только после замечает, как горят его щеки, осознает, что почти наверняка испачкал белесым Хатаке одежду. Какаши смотрит на Учиха в ответ практически пьяно. Не так, как алкоголик с бара, а как действительно опьяненный наркотиками человек. Хочется больше, но и это казалось пределом. И он понимает — действительно зависим. Итачи этот взгляд игнорирует — сам почти не видит, оглушенный внезапным оргазмом. Шепчет только бездумно: — Какаши-сан… Впору удивиться, что тот помнит его имя будучи в таком-то состоянии. Какаши может долго терпеть и доводить. Снова и снова. Еще и еще. Чтобы Учиха потерял голос от стонов и мольбы. И от сладких картин он податливо расслабляется. Затыкает Итачи поцелуем, кусает губы, коротко и жестко толкает бедрами. Наваждение с новой силой захлестнуло и ослепило ярким светом, словно от взрыва. Сладкий и долгожданный спазм свел все тело, а ногти непроизвольно вцепились в красные от грубости ягодицы. Мысли так же предательски покидают голову, и он мутнеющим взглядом, смотрит на распластанного под ним Учиха. Красного и тяжело дышащего, трогательно открытого, сонно трущего глаза, и такого будто бы совершенно ненастоящего. Одеваются они молча, опустошенные, каждый в своих мыслях. Итачи, привычно тихий, не поднимает взгляда, Какаши отстраненно думает, что нужно закинуть одежду в стирку. Но по дороге назад мальчишка все же обнимает его за сильную руку. Устал. Хатаке усмехается, когда до нелепости смешная мысль посещает его голову: сегодня он увидел совершенно другую сторону безжалостного юного гения клана Учиха.