Victima

***

В церемониальном зале так тихо, что можно услышать чужое дыхание в другом конце, но Бакуго слышит только, как на пол капает кровь с тела, свисающего с одного из боковых алтарей, и дергается в агонии тот, из кого он только что выдернул меч. Из тридцати человек культа больше не дышит никто, кроме него и Деку, и это хорошо, это правильно. Благословенная тишина — так и должно быть в святом месте, разве нет? Почти все послушники молили о пощаде, когда он убивал их — отравленных, беспомощных. Его родители тоже молили их однажды, но Бог, их Всемогущий Бог, которого они так почитают и любят, остался глух к мольбам. Теперь глух был Бакуго — к каждому просящему взгляду, к каждой протянутой руке, к каждому беспомощному воплю. Бакуго умел — они сами его научили. «Еретики», — яростно шептали они, убивая родителей у него на глазах узкими ритуальными кинжалами. «Скверна», — плевались с отвращением, разрезая их тела на куски, снимая кожу и сливая кровь в специальные круглые чаши. «Хорошее приношение», — слышалось довольное звериное урчание со всех сторон, когда они закончили. Его родителей убили, выпотрошили и принесли в жертву, превратив в бездушные кости, мясо и кровь. В ничто — ради их любимого Всемогущего Бога. «Не бойся, невинное дитя, — улыбались они Бакуго, глядя в его застывшее маской шока лицо, протягивая запачканные кровью руки, — мы не обидим, ты станешь одним из нас, Богу ты нравишься». Позади них, на высокой подушке, сидел кудрявый зеленоволосый мальчик в красной рясе, упрямо поджимающий дрожащие губы, и смотрел прямо на него своими огромными равнодушными глазами. Глазами, через которые смотрел их Бог. Бакуго было пять, и он сломался, пообещав жалким и детским осколкам своей ненависти, что однажды убьет их Бога собственными руками. Они вырастили его, и он многое понял — о вере, правилах и избранности. Веди себя достойно, слушай своего Бога, слушай его воплощение. Не нарушай правила, будь готов убить и умереть за него. Люби его больше, чем себя, больше жизни. Защищай до конца. Страдай — страдание облагораживает. Подчиняйся и молись — иначе придет наказание. Будь послушен — и вознесешься. «Не нарушай правила», — твердили они на протяжении тринадцати лет, истязая его тело, ломая душу, пытаясь промять под себя. Выковывая из него идеальное оружие, абсолютного послушника. И он стал одним из них — таким же безумным фанатиком, легко отнимающим чужие жизни. Они ошиблись, научив его всему. Они ошиблись, решив, что он забыл. Они поплатились. Бакуго восемнадцать, и он только что исполнил обещание, вырезав тридцать человек своими руками. Он молод и силен, а они были слишком глупы и самонадеянны. И слишком ему доверяли. Остался только один. Как тебе, Всемогущий, когда умирают твои дети? Когда умирают те, кто так важен? Больно? На виднеющийся вдалеке главный алтарь из отверстия в потолке падает свет — специальное место для сидящего на нем Деку. Он ведь особенный. Сын Бога, чистый и непорочный. Живая святыня, лучшее, что есть у всего гребаного Культа. Деку сидит, съежившись на камне и раскачиваясь из стороны в сторону. Красная ряса не позволяет толком рассмотреть, как он зажимает ладонями уши и зажмуривает глаза, стараясь не видеть того, что происходит вокруг. Бакуго поудобнее перехватывает тяжелый клинок и идет к нему через весь зал, перешагивая через теплые, еще подрагивающие тела, наступая на мягкую мертвую плоть подошвами высоких ботинок. На каждого из них. Влажно хлюпает кровь, и он упивается этим звуком, упивается ненавистью и чувством мести, даруемыми безумием и властью. Он заберет у Бога все, как Бог когда-то забрал у него. Даже любовь собственного сына. Деку выжидающе смотрит, пока он идет к нему. Избранный, не давший Бакуго умереть вместе с родителями. Святой, которому он целовал ноги тысячи раз, каждое утро на общей мессе. Светлый мальчик, «Спаситель». Его ровесник, никогда не маравший руки, никогда ни к кому не прикасавшийся. Совсем другой. Деку — слабак, хранящий в себе Его силу. Его Воплощение. Бакуго добирается до алтаря и останавливается. Разглядывает внимательно. — Посмотри на меня, — говорит он. Больше не просит, как раньше. Бакуго теперь не послушник, все иначе, ему не нужно ничего просить. Он возьмет сам. Деку молча поднимает голову, и длинный капюшон сваливается, обнажая кудрявые зеленые волосы. Свет падает сверху, отражаясь в блестящих, нечеловечески изумрудных глазах, подчеркивая яркие веснушки на бледной коже, и Деку смотрит — прямо на него. В него. Сквозь него — в самое сердце. Бакуго помнит, как это — когда на тебя смотрит Бог. Но сейчас на него смотрит только Деку, которому совсем не страшно. — Каччан, — хрипло произносит он севшим голосом и устало качает головой. — Он хотел наказать тебя. Бакуго невольно вздрагивает. Деку не спрашивает, почему. Деку не интересно. Деку зажимал себе глаза и уши ладонями, сидя на алтаре, пока Бакуго вырезал его близких, его семью, под их крики и вопли о помощи. Потому что иначе Бог убил бы Бакуго, вырвавшись наружу. Богу бы это не понравилось. Бакуго криво улыбается. Деку — хороший мальчик. Посланник, заботливо выращенный культом, лелеемый и любимый. Больной ублюдок, такой же, как он сам. Если не хуже. Деку любил Бакуго с самого детства — по непонятной ни для кого причине, и получил его целиком — свою игрушку, «друга», «важного человека». «Невинное дитя», понравившееся их Богу, их Избранному. Нового послушника для Культа — сильного, идеального во всем. Никогда не нарушающего чертовы правила. Карающую длань для всех омерзительных уродов, сотворивших с ним это. Сделавших его тем, кто он есть. У Деку был выбор — тридцать человек, заменившие ему семью, любящие и возносящие его всю его жизнь, или Бакуго. И Деку его сделал. «Гребаное чудовище», — шепчет Бакуго, бросая меч на пол, и Деку смотрит на него прямо и восхищенно, как всегда — с самого детства. В его глазах совсем мало от Бога, но много — от той любви, о которой твердили Бакуго всю его жизнь, безвозмездной и всеобъемлющей. Всепрощающей — и от того еще более жуткой. Бакуго толкает его в грудь, и Деку падает назад, спиной на каменный алтарь, громко стукаясь лопатками. Смотрит, не отрываясь и не шевелясь, своим этим понимающим взглядом, и молчит. Бакуго знает, что делать, знает, чего хочет, знает, как сделать Богу так больно, что он никогда этого не забудет — так же, как не забыл сам Бакуго. Знает, как уничтожить Его, навсегда изгнав из этого мира. Он наклоняется к Деку, расставив руки по краям от его головы, упирается ладонями в нагретый солнцем камень и рассматривает лицо вблизи. Внутри что-то корчится, умирая в агонии, как послушники до этого, крича голосами других: «Отойди! Не смей!», но Бакуго игнорирует. Деку святой и неприкосновенный, непорочно идеальный, и всю жизнь Бакуго, как и все в культе, не заходил дальше красной черты перед алтарем, целуя ногу через специальную тряпку. Но сегодня — особенный день, сегодня праздник. Деку глубоко дышит через рот, приоткрыв блядские губы и почти не моргая, как чертова рептилия. Монстр. Идеал. Святой. Бакуго зло усмехается и запускает окровавленную ладонь в сияющие кудрявые волосы, пропускает пряди через пальцы, пачкая их, наслаждаясь каждым движением прикосновения к святыне, и Деку замирает, задерживая дыхание. Щурится, подаваясь навстречу его руке, прижимаясь плотнее. Наслаждаясь. Бакуго сжимает кулак, и Деку болезненно хмурится, сводя у переносицы тонкие брови. Это только начало, и Бакуго наклоняется, прикасаясь губами к чужим — грязный, недостойный. Воплощение скверны. На секунду тело Деку начинает светиться, прошивает судорогой, но он с силой стискивает кулаки, и сияние пропадает. Деку — послушный мальчик, он не хочет, чтобы Всемогущий его убил. Деку хочет любить Бакуго, как его учили — безмерно и безвозмездно. Деку хочет дать ему весь мир. Бакуго не нужен мир, ему нужна месть. Он собирается осквернить его, сломать и разрушить, уничтожить невинность вместе с избранностью. Разбить его священный образ, заставить плакать — его и его Бога. Бакуго рычит и задирает рясу, забираясь под нее руками — проводит по ребрам и бедрам, испещренным шрамами, доказывающими принадлежность и избранность — этот Бог жесток даже к своему любимому сыну. Прикасается к мягкой, бархатистой коже, нажимая сильно, оставляя синяки и кровавые разводы — без должного почтения, и Деку только тихо вздыхает от его движений, не сопротивляясь. Бакуго разводит в стороны его колени и грубо проводит раскрытой ладонью между ног — белья под рясой нет, а у Деку стоит — прямо на алтаре, посреди кровавой вони, трупов и грязи, под Бакуго, и это совсем не понравилось бы Богу. Зато нравится Бакуго — именно поэтому. Деку любит его — так, как научил его их Бог. И это только Его вина. Бакуго опускает руку ниже, раздвигает ягодицы и загоняет внутрь палец — входит с трудом, сухо, надо бы чем-то смазать, но Бакуго не собирается церемониться — он терпел такие наказания, значит и Деку потерпит. Не хрустальный, не развалится — Бакуго видел, как он сражается и тренируется сдерживать силу в одиночестве, он не слабее его самого. Деку зажмуривается, тихо шипя и царапая скрюченными пальцами камень алтаря, пока Бакуго загоняет в него два пальца, растягивая. Пусть скажет спасибо, что хотя бы так — он ведь не хочет его убить или покалечить. Не сейчас. Не сразу. Бакуго ждал этого так долго — годы унижений, изломов и подчинения. Годы исполнения правил. Годы убийств и служения Богу. Он почти полюбил его, их Всемогущего — почти, если бы не свихнулся тогда, еще в пять лет. Если бы его родители не превратились на его глазах в безжизненные куски жертвенного мяса. Бакуго расстегивает штаны, спускает их и прислоняется головкой ко входу. Деку замирает, как пришпиленная булавкой к доске бабочка, распахивает глаза и смотрит на него почти испуганно. Бакуго резко толкается вперед, и это адски больно, но не так больно, как бывает во время наказаний, и он наслаждается, входя глубже в сжавшееся тело, впитывая каждый миллиметр, каждое отражение чужой боли. Он оскверняет его каждым своим прикосновением, каждым движением. Восславляет себя, делая Ему больно, делая это с Его сыном. С Его сыном, который любит Бакуго сильнее. Бакуго двигается, и Деку вскрикивает от каждого неглубокого толчка — тонко, как птица, — но он не останавливается. Хватает за голые бедра, задирает их вверх, прижимая его колени к груди, сгибая почти пополам, и вдалбливается еще жестче, наклоняясь вперед — он хочет видеть все, ему нужно это. Из святых зеленых глаз текут слезы, мокрыми дорожками сползая к вискам. В расширенных зрачках бликует солнечный свет, но они не светятся изнутри, а значит еще не конец, значит Деку еще сдерживает Его внутри, и Бакуго рычит, целуя его, кусая до крови идеальные губы. Деку громко стонет от боли и вцепляется руками в его плечи — не отталкивая, притягивая ближе, прося больше. Когда Бакуго разрывает поцелуй, Деку почти блаженно улыбается искусанными губами и произносит: — Каччан. Снова, в очередной раз называя его детским прозвищем. Бакуго двигается, ускоряясь, и Деку произносит ему на ухо разными, сменяющими друг друга голосами: — Каччан. Каччан. Каччан. Будто это имя Бога. Будто он тут — его Бог. И Бакуго это нравится. Он двигается рывками, грубо, и чувствует, что долго не продержится — даже так, через боль. Прикасается к члену Деку и удивленно хмыкает — у того до сих пор стоит, но так даже проще. Деку стонет и обнимает его за плечи, но Бакуго сдергивает с себя его руки, за запястья прижимая их к камню у того над головой, и смотрит, вглядываясь, впитывая, с каждым толчком разрушая невидимую границу между мирами, уничтожая ее, превращая в пыль. Другой ладонью Бакуго обхватывает член Деку и двигает по всей длине почти нежно, подстраиваясь под собственный ритм, заставляя хрипло надрывно стонать. Деку плачет, и Бакуго готов упиваться каждой священной слезой, выкатившейся из зеленых глаз. В какой-то момент Деку крупно вздрагивает, по всему телу прокатывается волна, и он начинает кричать — сначала тихо, а потом все громче и громче. Деку дрожит, воет на одной ноте, начиная беспорядочно светиться, звук отражается от каменных стен высокого храма, пробираясь в темные уголки зала, забирается в уши, и Бакуго хочется зажать ему рот, чтобы заткнулся. Свечение ползет вверх, добираясь до шеи, и Деку не своим голосом кричит: «Нет!», выдирая руки из захвата и царапая пальцами его плечи сквозь ткань рубашки. Стены храма вокруг них начинают дрожать, алтарь над головой Деку рассекает огромная трещина, но Бакуго не останавливается. Бакуго счастлив. Больно, Всемогущий, правда же? Вой переходит в рычание, в вопли, больше похожие на демонические, и Деку уже светится весь — глаза, распахнутый рот, светлые линии шрамов на теле. Бакуго толкается в последний раз, и чувствует, как в его руку брызгает теплая сперма, капая на красную рясу, пятная ее. Деку сжимается, ослепляя его невыносимо яркой вспышкой, и вдруг гаснет, резко расслабляясь. Храм перестает дрожать, и Бакуго кончает следом — внутрь, пачкая окончательно, завершая свою месть, растаптывая всю святость — и этого Бога, и этого места. Делая непозволительное, нарушая все правила разом — потому что может. Деку медленно приходит в себя и моргает, болезненно щурясь, хватаясь руками за голову. Поднимает на него свои глаза, и Бакуго вглядывается, внимательно высматривая что-то там, в их зеленой глубине. Безумно усмехается — в них больше нет Бога. Его больше нигде нет. Он убил его своими собственными руками, осквернив Его Избранного, осквернив Его любимого сына, который сам же не позволил себя защитить, потому что полюбил Бакуго сильнее. По Его же указу. Он сделал так же больно, отобрав все, что было Ему дорого. Смертельно больно. Осталось закончить начатое, и Бакуго поднимает с пола брошенный клинок, взвешивая в руке мокрую от крови рукоять. Деку снова смотрит на него этим своим взглядом, полным непонятной любви, и Бакуго останавливается, замахнувшись. Деку не страшно. Он счастливо улыбается, растягивая окровавленные губы, и произносит: «Каччан», будто он — все в этом мире. Внутри Бакуго вдруг что-то щелкает, вставая на место. Сознание неприятно мутится, возвращая его обратно, затягивая в старое болото, в зацикленный круг старых привычек, вбитых внутрь вместе с умением убивать. Не нарушай правила. Бакуго медлит пару секунд, борясь со странным желанием, и отбрасывает меч, проигрывая. Протягивает руки и бережно поднимает Деку с алтаря. Тот обнимает его за шею теплыми ладонями, и Бакуго прижимает его к себе, пока несет, наступая на трупы послушников. Глухо шепчет, выходя из разломанного храма: — Мы убили его. Ты помог мне отомстить. Зачем? Деку прижимается губами к его уху и отвечает: — Потому что когда-то давно он заставил меня полюбить тебя. Бакуго усмехается. Все правильно, он заберет его, так и должно быть — настоящим монстрам не место в святых местах. Монстры рождены, чтобы делать Богам больно.