Желание всей жизни Освальда Кобблпота

— Да, Эд, ты убивал и раньше. Но пойми же, сейчас все будет иначе. Ты собираешься убить любимого человека. Эд, послушай меня! Освальд протягивает вперед руки. Не чтобы выбить пистолет или ударить, попытаться сбежать — он просто тянет руки к тому, кто… к тому, кто без тени сомнений спустит курок. И никакие слова этого уже не изменят. Эдвард бьет его по рукам, отталкивая, будто даже намек на прикосновение Освальда ему омерзителен до глубины души. Для Освальда это как удар под дых, и он чувствует, как задыхается, как тонет в ледяных водах отчаяния. Хотя он по-прежнему дышит и все еще стоит на пирсе. Эд до сих пор не выстрелил. — Ты так и не понял, Освальд? Я тебя не люблю. Рука Нигмы, сжимающая пистолет, едва заметно дрожит. Освальд, вот, замечает. Только ему от этого ничуть не легче, впрочем… Нет, все-таки немного приятно осознавать, что для Эдварда его смерть столь же неприятна и… неизбежна… как и для него самого. Возможно, она даже доставит им обоим равное количество мук и горечи. Возможно. — Эд… — Освальд снова зовет его. Просто не может не звать, даже если это уже ничего для них двоих не изменит. Свой «тест на любовь» они бесповоротно проиграли. Оба. Освальд боится, до чертиков боится смерти, но в свои последние мгновения продолжает вглядываться в карие глаза напротив, словно физически не может отвести от них взгляд — Освальд хочет запомнить это все, сохранить каждую миллисекунду, оставшуюся до выстрела, в своей памяти. Потому что потом будет выстрел — и все изменится, теперь уже навсегда. Пальцы Эдварда начинают дрожать значительно сильнее, а значит, он уже готов. У самого Освальда до сих пор не хватает ни сил, ни храбрости, но… Он тоже почти готов встретить смерть от рук Эдварда. В конце концов, не самый плохой вариант умереть, ведь погибнуть из-за любимого человека даже чуть-чуть… романтично. Кобблпот с трудом сдерживается, чтобы не захохотать в полный голос вот прямо сейчас. Смеяться — точнее, истерично ржать, как конь какой-нибудь, а не пингвин — хочется почти до слез. Как и сказать Эдварду еще раз или пару-тройку сотен раз о том, какой он, в сущности, придурок, и о том, что Освальд его любит, несмотря ни на что. Потому что Освальд тоже придурок. И тут из ниоткуда, буквально из воздуха, появляется еще один мужчина в нелепом и совершенно неподходящем для этого места костюме, и Освальд думает о том, что втроем на пирсе — уже тесно. Да и мешает все же как-то этот незнакомец их глубоко личному и почти интимному моменту с Эдом. От незнакомца во все стороны бегут голубые нити молний, и, когда Эд все-таки спускает курок, патронов в обойме почему-то не оказывается. — Какая оплошность, да? — с шутливой скорбью в голосе тянет незнакомец, а затем поворачивается к Освальду и объявляет, чересчур торжественно и пафосно: — Освальд Кобблпот, я решил, что отныне я люблю тебя! Ты выйдешь за меня? Освальд нервно икает и вздрагивает. Пистолет падает из рук Эдварда, и весь мир словно бы сужается до тихого плеска, с которым уходит под воду их единственное оружие. Не заряженное. — Позвольте представиться, господа! Мое имя — Миксиспитлик, и мне только что разбили сердце! Ну, точнее, для вас то событие наступит еще не скоро… Но кого волнуют пространственно-временные рамки? — А? — только и смог выдохнуть Освальд. Он, кажется, все-таки из тех, кого волнуют эти самые пространственно-временные рамки. Но, насколько понял Освальд, незнакомец с непроизносимым именем только что спас его, так что… Когда перед Кобблпотом появляется незнакомец в странном костюме и представляется Миксиспитликом, Освальд понимает две вещи. Во-первых, пришельцы действительно существуют. Во-вторых, сам он, кажется, серьезно влип. Но зато он все еще жив. — Послушай, Микси… Как там тебя? — наконец собирается с мыслями Освальд и морщится, когда не может вспомнить имя своего таинственного… спасателя? Или просто чудака, который оказался в нужное время в нужном месте. — Можешь называть меня просто Микси, — улыбается незнакомец и кивает каким-то своим мыслям, отчего его каштановые кудряшки забавно качаются в такт движению головы. Забавно и даже по-своему мило. Может быть, если бы Освальд встретил его в другом месте и при других обстоятельствах, то… Словно услышав его мысли, Микси говорит: — Я могу подарить тебе покой, хочешь, Освальд? Но для начала нам определенно нужно сменить обстановку! Микси хлопает в ладоши — и весь мир исчезает. Нет больше пирса с ледяным северным ветром, нет темной воды за спиной, нет криков чаек и нет Эда с мокрыми от дождя стеклами слишком больших очков. Эда нет, как нет и пистолета в его руках, и осуждения во взгляде и…

***

Появившаяся было мысль пропадает, ускользает, и Освальд уже не пытается ее поймать. Где-то в стороне снова слышатся крики чаек, но почему-то теперь они вызывают не тревогу, а только покой в душе. Освальд поправляет рукава фиолетового халата, намазывает на хрустящие, еще горячие тосты вишневый джем и с удовольствием жмурится. Затем оборачивается и долго, очень долго любуется тем, как на песчаный пляж накатывают чуть зеленые, прозрачные волны, превращаясь в самом конце своего пути в белых барашков. И на душе так… так спокойно и мирно, как, кажется, и вовсе никогда прежде не было. Разве что, в далеком-далеком детстве. Освальд улыбается, когда Микси выносит на веранду свежесваренный кофе в маленьких белых чашечках и протягивает ему одну из них: — Держи. Только осторожно, горячо. — Спасибо. Освальд прихлебывает кофе, чувствуя, как на языке оседает привычная горечь — Микси всегда делает чересчур крепкий кофе, и его не спасают даже две ложки сахара и молоко. — На. Освальд пододвигает к Микси тарелку с тостами, и тот улыбается ему в ответ. Все это так привычно, так правильно — все это повторяется изо дня в день уже много-много месяцев, и Освальд не представляет свою жизнь иначе. А Микси жует тосты и с набитым ртом говорит, что сейчас — самое подходящее время для дайвинга. Или для серфинга, если Освальду это больше по душе. И предлагает завести собаку, золотистого ретривера или лабрадора. Говорит, что готов даже сам построить для нее будку, и обещает выгуливать каждый день. Освальд смеется: им и друг друга-то не всегда удается «выгулять», пусть Освальд и обожает их вечерние прогулки босиком по еще не успевшему остыть после солнечного дня пляжу. Нравится ощущение, когда ноги утопают в песке, а с моря дует соленый, освежающий и при этом все равно очень теплый ветер. Иногда кажется, что кудряшки Микси уже настолько пропитались морской солью, что теперь навсегда останутся такими — жесткими и пахнущими морем. Освальду нравится встречать на берегу закаты, если рядом с ним есть Микси и бутылка хорошего вина. Освальду нравится просыпаться, когда солнце уже давным-давно встало — нравится просыпаться и знать, что грядущий день не несет в себе ничего плохого, что ничто не потревожит этот их тихий и мирный рай на двоих. Здесь ему нравится… все. «Я могу подарить тебе покой, хочешь, Освальд?» Освальд вздрагивает и обжигает губы горячим кофе. А потом смотрит в глаза Микси и понимает — ложь. Очень легко спутать мираж с правдой, когда твой спутник по щелчку пальцев способен двигать горы и создавать другие миры. Может, и этот создан точно так же, как искусственно создан этот тихий день, горячий кофе и тосты с вишневым джемом. Точно так же, как были созданы тысячи дней, проведенных на пляже, до этого. Или ложь — сами воспоминания об этих днях? Освальд смотрит в глаза Миксиспитлика и видит в них то же, что, наверное, увидел Микси в его собственных глазах в тот день на пирсе: отчаяние и разбитое сердце. Только сердце Микси разбил не Освальд, как и сердце Освальда — не Микси. И иллюзия, мираж, ложь — весь этот берег с домом и верандой — для них обоих всего на пару мгновений одинокой вечности стал спасением, местом, где можно было бы залечить душевные раны, если бы только… — Ты вспомнил, Освальд? — спрашивает Микси и в его темно-карих — тоже карих, как у… — глазах плавает грусть. — Как тебе это удалось? — Освальд обводит рукой веранду и пляж. — Все… это? Потому что все это кажется совершенно невероятным и абсолютно безумным. — Я из пятого измерения, поэтому для меня не проблема слегка изменить окружающий материальный мир. — Слегка? — Освальд напряженно усмехается. Он помнит пирс, помнит… кого-то с карими глаза… он почти все помнит. Он точно знает, что это — не слегка. И еще ему совсем ничего не говорят слова про пятое измерение и какие-то там силы пришельцев. — Ну, в твоем мире таких, как я, еще часто называют джиннами. — Ты — джинн? — Да. Это чуть более понятно, чем пришельцы из иных измерений, но все равно до невозможности странно и совершенно невероятно. — Но зачем тебе я? — Я просто хотел тебя спасти. — Спасти? Кобблпот хмурится, он никак не может вспомнить что-то важное… что-то слишком важное, о чем нельзя было забывать, о чем просто невозможно было забыть. От былого покоя и умиротворения не остается ни следа, Освальд снова напряжен и взвинчен до предела — Освальд снова помнит, что ничего хорошее в его жизни не случается просто так. Вопрос только в цене за мимолетное ощущениеи счастья. — Освальд, я ведь уже говорил, что пришел немного из… другого времени и мира? — Что-то такое, да, — в подробности Освальд предпочитает не вдаваться, хотя любой ученый на его месте тут же засыпал бы пришельца-джинна тонной вопросов. А потом еще столько же добавил бы сверху. — Там, откуда я уходил, у меня была невеста, — Микси мечтательно прищуривается, и Освальд, который еще не до конца вышел из миража-реальности с верандой, морем и песком, из миража, где они собирались завести собаку, только скептически поджимает губы: — Мило. — Она, и правда, была очень милой девушкой… — Ты издевашься?! — не выдерживает Освальд и по хитрой улыбке Микси понимает, что да, действительно издевается. Они оба по-прежнему остаются в придуманном мире с черным кофе и тостами с вишневым джемом. В этом мире они были в шаге от того, чтобы сделать друг другу предложение — с кольцами, на одном колене и на фоне самого красивого на свете заката, все как полагается. — Так что там с твоей невестой? — С бывшей невестой. Она обманом прогнала меня из своего мира. — Оу… — Но я не в обиде. То есть, она, конечно, разбила мне сердце и по самолюбию больно ударила, еще и сказала, что я совсем не разбираюсь в любви… — Какая чудесная девушка. — Тебе не идет сарказм, Освальд. — Ладно-ладно. — Но на прощание она сказала, что надеется, что однажды я найду свою любовь. — И это… здорово? — Это дало мне надежду. — Значит, здорово. А потом по пути в родное пятое измерение Миксиспитлик случайно стал свидетелем сцены на пирсе. — Пирс? И Освальд вспоминает и пирс, и ледяную воду, и тревожные, проходящиеся по нервам, крики чаек. Освальд вспоминает Эда — и чувствует, как пуля от неслучившегося выстрела фантомной болью расходится по животу. «Он ведь выстрелил бы тогда, да? Точно выстрелил», — мысленно спрашивает Кобблпот, и сам же находит ответ. — Ты говорил про любовь, и я подумал, что будет жалко, если он тебя все-таки убьет. Просто — «будет жалко». У Освальда уже не остается сил на возмущение или гнев, только утолить любопытство по еще одному вопросу. — А зачем было все это? Мы? — Я хотел узнать, что это такое — любовь. — Узнал? — Да, и… спасибо за это, — с заминкой благодарит Микси. Искусственная реальность стеклянными осколками осыпается им под ноги. И они снова оказываются на пирсе, все на том же, уже засевшем в печенкам, пирсе. Только на этот раз нет ни Эда, ни пистолета. — Почему мы снова здесь? — спрашивает Освальд, оглядываясь по сторонам в поисках какой-нибудь еле заметной неточности, чтобы в этот раз сразу узнать, что они по-прежнему в мире джинновых фантазий. Неточностей нет. Микси качает головой: — Мы в твоем мире, Освальд. Больше никакого обмана. — И почему я должен тебе верить? — Потому что в благодарность и в качестве извинений я собираюсь исполнить одно твое желание. А после, как и собирался, вернусь в свое измерение. — То есть, это будет типа подарок на прощание бывшему любовнику? — Типа того, да, — пожимает плечами Микси. Будто бы им обоим в новинку такой способ расставаться с близкими людьми. — И желание только одно? Я вроде слышал, джинны обычно по три желания исполняют, — хмыкает Освальд, вспоминая сказки, которые ему в детстве читала мама. — Не наглей, Освальд! — Микси хохочет, а Кобблпот думает над своим единственным желанием. После всего, что сделал Нигма, после всего, через что Освальду пришлось пройти по его вине… по своей вине… В конце концов, ответ мог быть только один. — Отправь меня в прошлое, я должен исправить свою ошибку. — Это какую? Когда ты не признался Эдварду в любви или когда признался? — педантично уточняет Микси. — Ни одну из них! — Освальд очень надеется, что не краснеет после его слов, и с трудом удерживается от того, чтобы все-таки разбить нос чертовому джинну. — Я просто хочу вернуть своего лучшего друга. — Это твое желание? Ты мог бы потратить его на что-то более… стоящее. Не будешь жалеть? — Нет, это мое единственное желание, — твердо кивает Освальд. — И… Я тоже надеюсь, что ты еще найдешь любовь всей своей жизни, Миксиспитлик.

***

Освальд сидит в гостиной и пьет чай, смотря на танцующее в камине пламя. На душе впервые за уже очень долгое время спокойно. Тихо скрипит, открываясь, входная дверь, и Освальд точно знает, что это вернулся Эдвард — кроме него просто некому, сегодня в особняки они только вдвоем. Быстрые и уверенные шаги по коридору замирают перед дверью в гостиную. Освальд даже думает, что Эдвард сейчас развернется и просто поднимется на второй этаж, в свою комнату. Но он все же проходит в гостиную, садится в кресло напротив и осторожно зовет по имени: — Освальд? Кобблпот и не думал, что все это время ему настолько сильно не хватало таких вот случайных встреч в гостиной их общего дома. Все это время ему мучительно не хватало Эда. А теперь Эдвард снова рядом. — Знаешь, Эд, я сегодня встретил джинна, — зачем-то признается Освальд и усмехается, когда Нигма вопросительно приподнимает бровь. — Вот как? Эдвард Нигма, конечно же, не верит ни в джиннов, ни в пришельцев. Освальд тоже раньше не верил, пока одного такого не повстречал. Но сейчас Кобблпот рассказывает про джинна и совсем не боится показаться Нигме ни глупым, ни наивным, ни лгуном — это же Эд, он… поймет. Эд всегда понимает его лучше, чем кто бы то ни было еще на целом свете. — Да, представляешь? Он сказал, что выполнит одно мое желание. — И что же ты пожелал, Освальд? Освальд мог пожелать буквально все: деньги, власть, даже собственный остров, бессмертие или здоровую ногу. Освальд же пожелал вернуться в прошлое и исправить одну свою ошибку — потому что это было единственным, чего он по-настоящему хотел. — Я пожелал провести еще один вечер у камина за чашкой хорошего зеленого чая. — Странное желание. — Ну, никогда же нельзя быть на сто процентов уверенным в том, чем закончится твой вечер. Я бы предпочел, чтобы каждый мой вечер заканчивался так же, как этот. У камина в гостиной, с чашкой горячего чая и чтобы Эд был рядом — столько, сколько сможет. Освальд пожелал не убивать Изабель, не предавать Эда и не терять лучшего друга. — Как там твоя Изабель? Ты говорил, она куда-то уезжала? — Изабелла, Освальд, ее зовут Изабелла, — вздыхает Эдвард, кажется, уже не надеясь, что друг все-таки запомнит ее имя. — Да, она только сегодня уехала на конференцию библиотекарей, так что пока еще не вернулась. — Понятно. Не знал, что конференции библиотекарей в Готэме вообще существуют. — Насколько я знаю, эта конференция проходит не в Готэме. — Ну, тогда да, это звучит более обычно. Они молчат и пьют чай под треск огня в камине и завывания ветра за окном. Освальд мог бы спросить что-то про отношения Эдварда и Изабель, о том, что сам он по этому поводу думает, но… Не спрашивает. Сегодня — если считать сегодняшним днем то будущее на пирсе, которое уже не случится, и встречу с Миксиспитликом, которая теперь тоже не случится — был сложный день, и Освальд попросту устал. У Эда, наверное, день тоже непростой выдался, но ему хотя бы не придется жить дальше с памятью о том, как он чуть не убил лучшего друга. Освальд тоже предпочел бы это не помнить, и все же… Если бы забыл, то не смог бы поступить правильно, когда судьба в лице одного кареглазого джинна подарила ему второй шанс. О том, как жить с памятью о времени, которого больше ни для кого, кроме него самого, теперь не существовало, Кобблпот подумает завтра. Или послезавтра. Когда-нибудь, в общем. — Уже поздно, — Освальд смотрит на часы и напоказ зевает, поднимаясь с кресла. Эдвард тоже смотрит на часы и удивленно хмыкает: еще и десяти вечера нет. Освальд оставляет на столе недопитый чай и ковыляет к двери, все силы вкладывая в то, чтобы это ковыляние не выглядело побегом или трусливым бегством. Когда Освальд уже готов переступить порог гостиной, его нагоняет тихий голос Эдварда, который вполне можно было бы принять всего лишь за сквозняк, шум ветра. — А знаешь, что бы я попросил у джинна, Освальд? Кобблпот останавливается, замирает на месте, как пойманная в мышеловку мышь или угодившая в капкан лиса. Если бы Эд спросил его об этом раньше — позже, в том будущем, которого не было, — то ответом однозначно стала бы его, Пингвина, смерть. Теперь же другие обстоятельства, другое место, другое время — а значит, и другие ответы. — Нет, не знаю. Так чего бы ты пожелал, Эд? — Тебя. — А казалось бы говорить еще тише попросту невозможно, но Эду всегда удавалось совершать поистине невозможные поступки. Поэтому Освальд отказывается верить в то, что ему наверняка… всего лишь почудилось. Эд кашляет и быстро поправляется, иначе фраза в самом деле звучала бы чересчур недвусмысленно: — В смысле, мне тоже нравятся наши чаепития, Освальд. И я бы не хотел их потерять. — Получается, Эд, что мы с тобой — единственные идиоты во вселенной, которые могли бы пожелать буквально что угодно, а вместо этого просто пьют чай! — Освальд смеется, немного нервно, но искренне. Потому что они в самом деле идиоты, оба. И это, наверное, уже не лечится. Может быть, им обоим, и правда, ничего большего и не нужно.