It's a beautiful pain

Картман знает, что Кайл, на самом деле, всегда рядом. Даже если сидит в другом конце класса или уходит со своим подносом за другой столик. Кайл рядом, и он кладёт свою маленькую холодную руку на его колено или доверчиво опускает кудрявую голову на плечо. Хотя такое случается редко — если Эрик уж очень хорошо себя ведет, а он это не слишком умеет. Чаще Кайл суров и непреклонен, смотрит исподлобья и поджимает губы. Тогда Картман злится в ответ и кричит на него, обзывает мерзким жидом и лживым ублюдком, и в дело включается тот-другой-Кайл. У того-другого-Кайла к Картману и вовсе никакого уважения, он только возмущается и никогда не бывает добр к нему. Только к этому сопливому куску дерьма Маршу, с ним он готов возиться, кажется, 24 часа в сутки. Блядский депрессивный кретин. Картман молится каждый вечер, чтобы тот вскрылся; чтобы жизнь показалась ему совершенно отвратительной, и он покончил с этим уже раз и навсегда. Кайл, конечно, недовольно косится, но в целом понимает и принимает это, кивает согласно и медленно, завораживающе грациозно раздевается, обнажая тонкие плечи с многочисленными засосами и следами укусов. Кайл касается их своими дрожащими пальцами, и у Картмана сводит челюсти от бесконечного желания целовать эти пальцы. Когда он облизывает собственную мягкую ладонь, всасывает розовую кожу и видит вместо руки грубоватое, но складное лицо, ему хватает двух минут, чтобы возбудиться до предела. Кайл всегда рядом. Картман вбивается пульсирующим пахом в твёрдую постель и смотрит прямо и пусто — в белоснежную подушку — где прикусывает губы и несдержанно стонет его сладкое наваждение. Кайл раскрывается ему навстречу, такой маленький, доверчивый, прекрасный, подставляет шею и плечи под шквал мокрых безумных поцелуев, а Лиэн за дверью обречённо прислоняется к стене, слушая жалобные скрипы кровати и горячечный шепот своего нездорового ребёнка. Постельное бельё приходится менять чуть ли не каждый день — оно всё в слюнях, поту, сперме и тёмных волосах. Картман снова начинает улыбаться за долгое время — Кайл всё чаще проявляет заинтересованность первым: садится на колени, обхватывает толстую шею руками, и забавно дышит в ухо, а затем целует, тихо называет своим Эриком и трётся носом о его макушку. Картман не успевает доделывать домашнюю работу, потому что они идут гулять — и Кайл рядом. Ему нельзя мороженое, поэтому Картман ест за двоих и посмеивается, сжимая вечно холодную руку еврея в своей. В школьной столовой Картман необычайно воодушевлен и рассказывает Кенни что-то о новой игре, когда Кайл вдруг просит передать ему салфетку. Картман, конечно, моментально тянется на другой конец стола: — Конечно, Кайл. Кайл-который-сидит-напротив недоумённо вскидывает бровь и напряжённо интересуется, в чём дело. Картман смотрит в пустоту справа от себя несколько секунд и спокойно улыбается: — Ни в чём. Всё в порядке. Кайл удовлетворённо берёт его за руку, и Картман прижимается к нему боком изо всех сил: — Я тебя тоже, еврей. Очень. Тот-другой-Кайл глотает испуганно собственную слюну и, подозрительно щурясь, вылезает из-за стола: — Пошли, Стэн, жиртрест совсем двинулся. Стен, конечно, боже, как иначе, тащится следом, вякая что-то согласно и не к месту, и тоже смотрит с презрением. Никчёмный, слабый, глупый. Картман остервенело сжимает вилку в руке, пока она не ломается, и с силой сжимает невидимое плечо рядом. Кайл всегда с ним. Кайл никогда не уйдет и не променяет его, Эрика Теодора, на какого-то там Стена. Но мир пора всё же избавить от этой красивой, но пустой еврейской оболочки и её немощного дружка. Ведь Картман знает, что Кайл, на самом деле, всегда рядом.