unstoppable

Иногда даже лето может жвачкой прилипнуть к ботинку и растянутся на две четверти вечности, если не больше. И, к сожалению, обычно это происходит из-за жары. Даже с открытым нараспашку окном даже в просторном чердаке Стар жутко душно, и Марко, привалившийся к немного прохладной стене и лениво листающий первую попавшуюся книгу, даже чувствует иногда вместо воздуха желеобразное тёплое месиво, неприятно облепившее его острые локти. Хочется вырваться куда-то, но сил подняться-то особо нет, поэтому подростки так и остаются на одном месте на протяжении нескольких часов: Баттерфляй с угасающим интересом наблюдает за удивительно выносливыми прохожими, идущими по самому пеклу в магазин или из него, а Диаз понимает, что не переваривает и капли информации и просто лежит на полу в ожидании, когда эта летняя жвачка сойдёт с ботинка. Но, увы, на дворе было только четыре часа дня. — Смотрите-ка! — неожиданно восклицает Стар то ли недоумённо, то ли разочарованно, но в любом случае случайно снова запуская вокруг себя какое-то торнадо; только это и заставляет Марко подняться и выглянуть в окно из-за чужого плеча: — Том! Парень с удивлением отмечает две вещи: некую едкость в словах подруги и чёрную карету, появившуюся из ниоткуда у них во дворе. Хотя удивляется он скорее по привычке — видал и не такое. Так или иначе, торнадо только расширяется, дробя оцепенение и с Диаза, сминая и захватывая его, как бумажку, потому что из кареты выходит — очевидно же! — Том и с заметным напряжением озирается; у него ровно три внимательных алых глаза, острые рога в копне розовых волос и оголённые в раздражении клыки. Не найдя чего-то нужного, он рычит сквозь зубы на удивление громко, так, что даже Марко с третьего этажа слышит отзвуки звериной ярости в гробовой тишине умирающего Эхо-Крика, и поднимает голову, чтобы прокричать, хотя его и так было весьма хорошо слышно: — Стар! — Вы с ним друзья? Почему я никогда о нём не слышал? — Диаз не то, чтобы паникует… Но начинает, как и всегда, когда что-то выходит из-под контроля. Или он не понимает, что происходит; и этот исход в компании Баттерфляй куда вероятнее. Та только с удивительной небрежностью отмахивается: — Ну, когда-то мы может и были друзьями, но ты просто не представляешь, насколько он бывает раздражающим… Короче, мы просто знакомые, да, — конечно, в том, как девочка беззаботно тараторит, мгновенно проглядывается привычная Стар, но никак не в нахмуренных бровях и недовольном голосе: — Чего тебе? — Надо поговорить! — кажется, Том с каждой секундой нервничает всё сильнее и теперь смотрит прямо в глаза Баттерфляй, которая воспринимает это как вызов и щурится. Конечно, ребёнок ведь. — Ну говори! — она даже хихикает, вновь кидаясь в свою привычную среду, а прибывший знакомый только сжимает руки в кулаки и, кажется, подходит к той грани, когда избить стену — не самая плохая идея: — Помнишь, мы договаривались, что ты поможешь мне? — Это было давно-о… — тянет в ответ Стар, задумчиво хмурясь, расценивая шансы и свою неприязнь, но в итоге всё же пожимает плечами: — Ничего не помню, но помогу чем смогу, если это будет что-то интересное! — У меня… — начинает было Том, но неожиданно хватается за горло утопающим и бессильно падает на колени. Марко видел его всего ничего и не знал, но всё равно кидается к лестнице, уводя за собой Баттерфляй, которая и так сменила гнев на милость. Они вместе распахивают дверь, да так и останавливаются на пороге как вкопанные; посреди двора разворачивается невиданной силы огненный шторм, клубящийся, взрывающийся и грозящийся перекинутся на дом, а в его центре — только Том, ничтожный по сравнению с бушующей стихией, с закатившимися глазами и приоткрытым ртом. Диаз должен бы что-то сделать, но только смотрит на мешанину сменяющих друг друга оттенков жёлтого, рыжего, красного; его, как и парня, поработил огненный цветок. — Принесу палочку, — Стар давится своими же словами и на подламывающихся ногах бежит обратно в дом, а Марко так и не вывалевается из пламенного беспамятства до того момента, как они непонятным образом устраиваются на диване в окружении неприятного запаха гари и снующих туда-сюда родителей. Баттерфляй как всегда реагирует слишком остро — белая, с трясущимися руками и даже не думает больше обижаться, смотря как Диаз, неловкий хозяин дома, подаёт полуживому Тому стакан воды. — Хорошее знакомство, ничего не скажешь, — пытается он разрядить обстановку, но и Стар, и демон по фамилии Люсайтор, да ещё и принц, как выяснилось во время протаскивания его вверх по крыльцу, смотрят на него с таким укором, что он мгновенно умолкает и ёрзает на диване, присаживаясь рядом с могущественным, неостановимым существом. Воплощение пожара, думается Марко, когда он мельком смотрит на него, хрипло переговаривающегося со Стар о чём-то серьёзном, если судить по тому, как она перебрасывает палочку из руки в руку. Диазу не хочется ни встревать, ни пытаться понять (пытался слишком много раз), поэтому только осознаёт, что Том за какие-то минуты занял почти все его мысли. В любом случае, это было неудивительно, стоило парню начать прокручивать в мыслях едва произошедшее — из сердца Люсайтора шёл самый прекрасный огонь, им виденный. Получается, на него, как на свечу, можно было смотреть вечно? Это просто в мозгах всё перепуталось от дыма, отмахивается Марко, наливая себе воды и смотря на собирающихся за окном пожарных. — Увидимся, — несколько холодно бросает в сторону Баттерфляй Том, явно чем-то разочарованный, чуть покачивающийся, но всё равно в себе уверенный, а потом обращается к Диазу: — Спасибо за помощь. — Всегда пожалуйста, — неожиданно смущается тот в ответ, пожимает плечами и чувствует, как внутри него тоже вспыхивает искра, в самом сердце. И возможно, он точно так же сгорит. После этого происшествия день совсем не кажется затянутым; напротив, превращается в сильнейшее торнадо из всех, сбивающее с ног. И подростки повинуются, валятся на широкую кровать Стар и смотрят на потолок. Она с задумчивым видом рассказывает истории о Томе, об их детстве и о том, как удивительно долго не проявлялся его демонический дар, а он слушает, прокручивает в голове весь его образ и понимает, что Люсайтор ни капли не идеален, но уже поселился где-то внутри. Поселился и пропал надолго. У Марко было много времени, чтобы обдумать всё хорошенько. Понять, что это было просто сильнейшее (удивительно) впечатление в его жизни, что это был дурацкий подростковый мозг, гормоны и чёрт знает что ещё, но в любом случае неправильное. Не то, чтобы он принуждал себя к этому, — привык, что родители и друзья поддерживали его в любом случае, — но пламя так и не разгорелось, будто вспомнив о существовании Джеки Линн Томас, которая всё ещё наполняла всё его естество тягучей радостью, которое можно было смаковать целый день. До этого дня, когда Марко чувствует шаги за спиной, а потом лёгкое похлопывание по плечу. Несмотря на подсознательное ожидание вздрагивает, поворачивается всем телом и видит три алых глаза. — Оу, — тянет он, оглядывает Люсайтора с головы до ног и приподнимает бровь: — Чем обязан? — Ну… — Том неожиданно мнётся, формулируя, откашливается и выдаёт самую странную фразу в жизни Диаза: — Когда пришло время выбирать компаньона для одного… бала, я вспомнил о тебе и счёл подходящим. — Я? Почему я? — Марко отпирается и у него на это немало веских причин: они почти (совсем) не знают друг друга, они совершенно разные и вообще… какого чёрта? Но Том непреклонно качает головой с королевскими важностью и неожиданным обаянием: — Возражения не принимаются, потому что ты — последняя надежда. — Ты уже спрашивал Стар? — Диаз тонет в чём-то заново вспыхивающем, в чём-то совершенно неожиданном и необычном, но наивно стремится ухватиться за тростиночку в виде старого друга своего… Марко отчаянно хочет сформулировать это как можно менее подростково и глупо, но бывшего возлюбленного. — Она не согласилась, — отрезает Люсайтор и хочет продолжить, но Диаз боится продолжения бессмысленного банкета своей глупой фантазии и бездумно прерывает его: — Почему вы поссорились? Что ж, Марко, поздравления с провалом. Потому что Том — спичка, зажигающаяся от каждого неосторожного прикосновения, а Диаз только что буквально чиркнул его яростью по камню, отчего всё разразилось ярко-рыжими вспышками, от которых у кого-то рябило в глазах, а у него по новой замерло сердце, ведь огонь его завораживает, сводит с ума своей величественностью и дикостью: — Я думал, что жизнь научила тебя опасности неуместных вопросов. — Только не вспыхивай как тогда! — отчаянно кричит Марко, не готовый пожертвовать кем-то настолько божественным и мифическим, что искрился весь и двигался подобно своему огню покровителю, на что Том зло кривится и рычит, окружённый жёлто-красным облаком: — Я научился управлять собой, а вот ты не умеешь держать язык за зубами! — в Люсайторе что-то с треском ломается, как балка в горящем здании, и он бездумно срывается, беспомощный перед своим характером: — Я любил Стар, а ей всегда чего-то не хватало, что-то было не так, а потом всё! Она считала, что если у меня ещё нет способностей, мной можно помыкать, как какой-то тряпкой! А потом ты, простой человек, проявил сострадание, и я счёл тебя достойным, а ты вместо этого заставляешь меня доходить до предела! С каждым словом Том иссыхается и скукоживается чёрным угольком, после чего теряет равновесие, и Марко из жалости приходится подхватить его и осторожно сесть с ним на пол. И подумать, что же чувствует. Первое впечатление почти всегда обманчиво, но в этот раз огонь выжег на сердце одну лишь правду — Люсайтор был неуправляемым, неостановимым, неконтролируемым. А ещё, кажется, обидчивым, многое воспринимал на свой счёт (ну не могла Баттерфляй быть эгоисткой, никак!), слишком раздражительным и просто состоял из множества «слишком». И всё это Марко, спокойный, уравновешенный, «водный» в каком-то смысле, мог смягчить. Убрать из жизни своими терпением и вежливостью. И, знаете ли, готов был это сделать. По крайней мере, сейчас, держа затихающего и затухающего Тома в руках, он этого хотел. Через несколько минут Люсайтор встаёт, едва ли не отшатывается, отряхивает костюм и разворачивается, но Диаз на удивление расторопно хватает свой последний шанс за руку: — Я… я просто не умею общаться с демонами, окей? Том проводит по нему внимательным взглядом, что-то анализирует, а потом попадает-таки под влияние упрашивающих карих глаз и хмыкает: — Тогда оденься поприличней. Жду внизу. Диаз надеется, что не сгорит, и принимается рыться в шкафу.