impossible

Помню, много лет назад кто-то сказал мне, что нужно быть осторожным, когда дело касается любви.

В следующую секунду Блоссом откинется на шелковые подушки и покорно втянет ноздрями запах, пропитавший её комнату за последние несколько недель, в страхе, что в любую минуту он может исчезнуть и смешаться с осевшей на подоконнике пылью. Запах травы перед грозой, корицы и чего-то невесомого и едва различимого, но пьянящего сильнее любого алкоголя. Запах чертовой Тони Топаз.

Раньше я так и делала.

Смятые вспотевшими ладонями бордовые простыни, полумрак сумерек, нависших грозовой тучей над особняком, и тихое посапывание с левой стороны с грёбаного ума сводят, растворяя в серной кислоте все предписанные ранее границы. Если все происходящее в последнее время — сон, то Блоссом совершенно точно не хочет просыпаться. Только не сейчас. Когда семилетние близнецы Блоссомы тайком прибегали на городское озеро, Джейсон учил сестру, что нырять, не выяснив глубины, опасно. Прости, Джей-Джей. Ты, как всегда, был прав. Подрагивающая во сне нога Топаз, закинутая по-собственнически на её бедро, провоцирует тупые вспышки по всему телу, но Блоссом не шевелится, потому что и этот мираж обязательно растворится, стоит ей на мгновение в реальность происходящего поверить. Размеренный тихий шелест, слетающий с едва приоткрытых во сне губ с каждым выдохом, пьянит и сводит с ума, и Блоссом вынуждена до крови царапать собственную кожу и глушить в себе нестерпимое желание к этим губам прикоснуться, срывая с них очередной вдох и упиваясь каждым миллиметром пахнущей корицей нежной кожи. Шерил знает, что находиться рядом с Топаз дольше минуты для нее попросту губительно, но не видеть привычных лиловых прядей перед собой — губительно вдвойне. И Блоссом изо дня в день скусывает до крови кожу с внутренней стороны щек и злится на саму себя, потому что ничего не скроет непробиваемая маска королевы Ривердэйла от пронзительных карих глаз саутсайдовской выскочки, рядом с ней Блоссом впервые чувствует себя по-настоящему уязвимой и никогда с этим смириться не сможет. Пряди волос, скрывающие острые скулы, невесомой тенью от тусклых светильников ложатся на подушку, и Шерил отворачивается, задерживая дыхание и начиная обратный отсчет. Все рано или поздно уходят из жизни Шерил Блоссом, но она чувствует: если уйдет Топаз — когда уйдет Топаз — её шхуна навсегда сбросит якоря и никогда уже не прибудет к берегу. И она ни за что не позволит Тони пойти на дно вслед за ней.

Ты была сильной, но я нет.

Слова скребутся ржавыми когтями изнутри, оставляя глубокие рваные раны по всему телу. Она знает, что Тони давно спит, растворяя её в собственном размеренном дыхании, в противном случае, она никогда не произнесла бы того, от чего так давно щиплет в глазах и сводит кончики пальцев. Того, что произнести обязана.

Моя иллюзия.

— Если бы ты знала, как я люблю тебя, чертова Тони Топаз, — едва различимый шепот отражается от изголовья кровати, возвращаясь к первоисточнику и перерезая перочинным ножом нервные окончания. Блоссом вздрагивает и обреченно утыкается носом в пропитанную потом наволочку в попытке заглушить чувство жалости к самой себе и крепко сжимая в руке пустой пузырёк. Ей не нужен ответ: он давно отпечатался липкими протяжными стонами среди четырех стен и осел на её лёгких, вибрируя и служа единственным напоминанием того, что Шерил, мать его, Блоссом еще способна дышать.

Моя ошибка.

Шерил Блоссом не суждено быть счастливой, и никто не будет счастливым, пока рядом она. С утренними лучами запах Топаз окончательно растворится среди каменных стен и наступит новый день. Для всех, кроме неё.

Я была беспечной. Я забыла.

Дав себе слово никогда больше не влюбляться, она позволила блядскому чувству вернуться в её жизнь и полностью подчинить её себе.