Заботливый

— Генрих, пожалуйста, не надо, — как настоящий советский разведчик, Иоганн Вайс упирался до последнего. — Почему? — в сотый раз спрашивал его Генрих, искренне не понимая этого упрямства. За время их тесного общения он уже усвоил, что Иоганн придерживался весьма аскетического образа жизни, причем вайсово понимание аскезы временами граничило с самоистязанием. Отчасти Генрих его понимал: война и нервное напряжение делали свое грязное дело, но отказывать себе в такой малости было, по его мнению, глупо. Иоганн сделал вид, что не услышал вопроса. Покрасневший и разгоряченный он попытался выбраться из постели, но был решительно пойман в дружеские объятия. — Даже не думай, — произнес Генрих, возвращая добычу на законное место, чем заработал в свой адрес осуждающий взгляд. Иоганн страдальчески закатил глаза и откинулся на подушки. У Генриха Шварцкопфа было много достоинств, но вот ослиное упрямство Вайс без сомнения записал бы в число его недостатков. Приступам генрихова человеколюбия, обращенным на одного конкретного человека было невозможно сопротивляться. И поскольку с близкими людьми у Генриха в Рейхе было напряжено, эмпатию, дружбу и любовь он тренировал совмещенным курсом исключительно на Иоганне. А еще — и это Вайс осознал спустя долгое время — Генриху просто невозможно было отказать. Вся закаленность Иоганна, его тренируемое годами упорство в присутствии Генриха моментально испарялись. Догадывался ли об этой его слабости сам Генрих, Иоганн не знал, но предпочитал верить, что нет. Генрих Шварцкопф заботливо улыбнулся и Вайс почувствовал себя окончательно деморализованным. — Ну, хорошо, — согласился он, — звони своему доктору. В конце концов, с этой чертовой температурой и правда стоило разобраться.