Запретная любовь

      Он всегда смеялся, словно не умел иначе. Вот только раньше его смех был куда громче и заразительнее, и смеяться всегда хотелось вместе с ним. Тогда его смех был спасением, возможностью скрыть свое нежелание заводить с кем-то отношения за очередной едкой шуточкой Бродяги. «Пойми, никому не нужен парень с такой "пушистой проблемой"», — сквозь смех говорил Римус, позволяя друзьям додумывать продолжение самим. Он был готов выслушать любую нелепость, лишь бы тема его личной жизни была закрыта. И этот громкий смех, эти растянутые в ухмылке губы и хитро прищуренные глаза всегда становились избавлением. А потом можно было вновь увлечься книгой, сглатывая горечь вечного одиночества и твердя, что нужно просто смириться.       Сейчас Сириус тоже смеялся: откинувшись назад, запрокинув голову вверх, громко и хрипло, но совершенно не заразительно, разливая вокруг горькую насмешку. «А ей нужен, Лунатик!» — просто кричал его застывший взгляд, который заставлял кровь в жилах леденеть от этого незнакомого чувства одиночества, навсегда поселившегося на дне таких живых глаз. И каждый раз вспоминая прежнего Бродягу, Римус осматривался вокруг, ища его двоюродную племянницу, так похожую характером на своего непоседливого родственника. Стоило только подумать о том, что именно таким был бы Сириус Блэк в женском облике, как он осознавал: влюбиться в Нимфадору все равно, что влюбиться в своего друга. А это слишком! Это запретно и неправильно! Но до чего же сладко было смотреть в эти изменчивого цвета глаза и погружаться в воспоминания о тех счастливых днях, чувствовать себя тем подростком, который не обязан постоянно сохранять благоразумие и может поддаться на уговоры неугомонных друзей.       Он всегда поддерживал и помогал, но никогда не признавал этого. Римус слишком хорошо помнил, как Сириус подстроил встречу Лили и Джеймса под омелой, и помнил, как тот утверждал, что пытался всеми силами этого не допустить. Бродяга всегда проявлял заботу каким-то странным способом, совершенно не горя желанием афишировать это, находя в помощи кому-то нечто сродни слабости. Он мог прийти в больничное крыло во время отбоя, чтобы оставить на тумбочке плитку шоколада и готовое домашнее задание. «Ну что, больше не кровоточишь?» — именно этим грубым и насмешливым вопросом он встречал его в спальне после очередного полнолуния, изучая его взглядом, на дне которого было крайне сложно отыскать искреннюю тревогу, так умело спрятанную за смехом и развязностью. Но Римус все-таки сумел это найти, хоть вначале часто воспринимал эту грубость слишком близко. К этой странной заботе и помощи оказалось достаточно легко привыкнуть, оттого было сложнее смириться с предательством, которое все же оказалось ложным.       Сириус до сих пор сохранил этот странный талант помогать, делая вид, что он просто хочет повеселиться. Вот только теперь он не заботился о его самочувствии после полнолуния, больше волнуясь о его состоянии после очередного собрания. И чем яснее Римус понимал, что друг делает все, чтобы подтолкнуть его к своей племяннице, тем острее ощущалась собственная никчемность: он совершенно ничем не помогает другу, вынужденному сидеть в четырех стенах. Конечно, Сириусу могло быть просто скучно, оттого он и играл в сводника. Но Римус еще помнил, как Бродяга незаметно подталкивал Лили к отношениям с Джеймсом, став опорой для них обоих. И Римус имел несколько возможностей наблюдать за беседой Сириуса и Тонкс, за его попытками приободрить девушку и заставить поверить в то, что у нее обязательно получится «завоевать этого глупого оборотня». И в такие моменты в полной мере осознавалось: она племянница его друга, она почти считает его вторым отцом. Слишком молода, слишком дорога! И это еще одно табу, еще один запрет! Но до чего же манящей была ее ненавязчивая забота: предложенная кружка сладкого чая, купленная плитка шоколада, оставленная на тумбочке заживляющая мазь.       Он всегда жил ярко, обещая перед каждой битвой, что заберет с собой побольше врагов. Это всегда было правдой, потому что каждый из них вступал в бой с уверенностью, что он окажется последним. Как это ни странно, но первым всегда шел Джеймс, которому Бродяга решительно позволил оставить роль командира их компании. Но Сириус шел сразу же за ним, играючи отражая заклинания и позволяя себе отпускать едкие шуточки в сторону противников. Во время боя он всегда горел ярче, и порой действительно казалось, что он вот-вот взорвется и погибнет, как это положено звездам. Они выходили из боя без каких-либо опасных последствий, продолжая битву уже в баре, выбирая себе в противники бутылку самого крепкого виски. И в этой борьбе с градусами Бродяга всегда одерживал верх, продолжая смеяться.       В тот день он все же погиб, ослепив и поразив всех, как и должно звезде. Погиб, оглушив напоследок своим смехом и забрав с собой нечто важное. Справиться с этой потерей оказалось еще труднее, чем со смертью Поттеров. И с горечью думалось о том, что Бродяга, как и всегда, последовал за Джеймсом, без оглядки, с головой нырнув в омут и с задором поддержав идею. Посеревшая Тонкс слишком быстро растратила заводной характер Бродяги, став тусклой тенью того Сириуса Блэка, что жил в этом доме. Ей тоже было непросто смириться со смертью двоюродного дяди — это Римус осознавал слишком ясно. А он ведь должен был последовать за другом, как и всегда, не имея права оставить этих двоих без своего присмотра. Разве он имел право позволить ей влюбиться в себя, а потом оставить? Еще один запрет на любовь! И этот запрет самый колючий, заставляющий отпираться до последнего, вжиматься спиной в стену, в безуспешной попытке сбежать.       Он для нее слишком опасен и стар, она же слишком сильно похожа на того, кого он потерял. Одного человека не заменить другим, он это понимает. А еще понимает, что не может вот так сразу после смерти последнего друга позволить ей занять место в своей жизни, словно это нелепая попытка забыться, словно она вещь, которой можно воспользоваться, чтобы сбежать от неприятных мыслей и воспоминаний. Слишком много запретов и слишком много причин любить. Колко и сладко, словно стекающий с колючки мед, который пытаешься собрать языком, не упустив ни капли. До чего же странное сравнение, но именно оно — единственное, способное хоть как-то объяснить все, что происходит в его жизни…