Его наказание

Александр Христофорович был по своей натуре полицмейстером, а значит, человеком исполнительным, надежным и практичным. Сколько он себя помнил, к писательскому делу относился если не пренебрежительно, то во всяком случае равнодушно. В бытность проживания в Петербурге, где большинство молодых людей получали образование, Бинх порой высмеивал увлечение своих товарищей литературой: дико ему было видеть, как такие же, как он, юноши взахлеб читали какую-то чушь, едва ли не выдергивая книгу друг у друга из рук. Более всего Александр Христофорович (называемый тогда просто Сашей) не выносил романтическую чепуху, полагая, что куда главнее сказать свою мысль прямо, чем изъясняться метафорами и до нелепости мудрено воспевать в них такого же человека, как он сам. Однажды, не устояв, Бинх попросил позволения заглянуть в потрепанный сборник стихов, который его друзья читали столь часто, что уже без труда цитировали по памяти при случае. Под изорванной, но заботливо склеенной заново обложкой, где стерлось даже авторское имя, желтела бумага с ровными печатными столбиками строк. Саша наугад листнул вперед и увидал стих, что целиком и полностью был посвящен глазам возлюбленной поэта. Бинху это показалось и скучно, и смешно; бегло прочитав что-то про зеркало прекрасной души, он захлопнул книгу и никогда более в нее не заглядывал. За годы работы с документами и чтения редких газет Саша (называемый теперь уже Александром Христофоровичем) уже и думать позабыл про такую чушь, как любовная лирика. Да вот только тот глупый стих, как оказалось, прочно засел в голове Бинха, словно память его решила сохранить эту странную вещь на всякий случай. Случай, будь он неладен, представился вместе с приездом столичного следователя, который захватил с собой из Петербурга писаря. У Бинха от одного только вида Николая Гоголя уголки губ дрогнули, едва удержавшись от презрительной усмешки. Юный еще совсем, неловкий, лохматый, пугливый, к тому же чушь какую-то мелет периодически. С таким не то что общее дело иметь — и говорить стыдно. Вот и старался Александр Христофорович в сторону «господина писарчука» даже не смотреть, а работать с тем, кто в дознавательском деле смыслит… покуда тот взял да как-то ночью не погорел вместе с сараем. — Я никуда не поеду, — заявил писарь ни с того ни с сего, отчего Бинх вскинул брови в немом вопросе. Вопрос этот для верности пришлось озвучить, а то сам ведь не догадается юнец, какую глупость только что выдал. — Что? Гоголь для убедительности своих слов тут же развернулся всем корпусом к Александру Христофоровичу. Тут-то и понял Бинх, что берегла его судьба до сего момента, а теперь не станет. Едва пришлось ему с писарем лицом к лицу заговорить без возможности на Якова Петровича, Тесака или еще кого посмотреть, как екнуло сердце полицмейстера и застучало быстро-быстро, будто во время скачки на лошади во весь опор. Словно сквозь туман утренний доносились до него сбивчивые объяснения Гоголя, потому что не слушал, а смотрел Александр Христофорович. Смотрел — и дивился, как он раньше мог ничего не замечать. Лицо у Гоголя совершенно обыкновенное для столичного юноши: обрамленное спутанными темными кудрями, бледное, как у чахоточного, хмурое, сейчас немного решительнее, чем казалось ранее. Но глаза!.. Бинх веки опустил и ртом втянул свежий рассветный воздух, с трудом устояв от того, чтоб резким кивком сбросить временное помутнение мыслей. Полегчало, прояснилось в голове. Сразу накатило раздражение — и на слова писаря, и на решение его безрассудное, и на странное состояние полицмейстера, причиной которого являлся Гоголь, в этом Александр Христофорович был уверен наверняка. Если уж Николай Васильевич знает обо всех чудных делах, творившихся в Диканьке и непонятных самому Бинху, то спрос с него по любому поводу будет. Отвечал полицмейстер отрывисто, сухо, то и дело стремясь свой взгляд отвести, но никак не выходит в сторону смотреть, когда на тебя, напротив, глядят неотрывно. Только когда при упоминании Якова Петровича потупился Гоголь, Бинху удалось завершить разговор достойным образом, как ему показалось, хоть и несколько жестко. Но когда он уже собрался уйти в полной уверенности, что экипаж сейчас же отправится в столицу, увозя с собой коллежского секретаря и по совместительству — головную боль Александра Христофоровича, как в спину полицмейстеру дробно застучали громкие слова, полные праведного негодования. Бинх даже не понял, что его удивило больше — не то вдруг проявившая себя способность Николая Васильевича говорить громко, без запинки, не то смелость юноши, который решился дерзить старшему по званию. Медленно, очень медленно Александр Христофорович развернулся к писарю. А там — опять эти глаза, черт бы их побрал. Робкие по-прежнему, но твердо глядящие. Язык у Бинха враз отнялся, и найти, что б такого возразить, он уже не сумел. Так и остался смотреть вслед Гоголю, уходящему торопливо обратно на постоялый двор. — Ну, как прикажете, — запоздало бросил мрачно полицмейстер и зашагал прочь, чтобы не мешать слугам разгружать вещи. Настроение Александра Христофоровича было решительно испорчено. Воображение рисовало самые мрачные перспективы ближайшего будущего, в котором Гоголь станет непременно путаться под ногами, сбивая четкий и отлаженный механизм работы полицмейстера своими путанными догадками, прямо как игривый щенок, слишком сильно натягивающий поводок. В пользе сотрудничества с Николаем Васильевичем Бинх сильно сомневался. Было дело, Гоголь давал верные подсказки, но вот толковать их смысл умел только ныне покойный Яков Петрович, а для всех остальных бред писаря так и оставался всего лишь бредом. Это значило, что Николай Васильевич станет периодически вклиниваться в попытки Бинха разобраться в ситуации с бессвязными и лишенными логики выводами, подтекст которых (быть может, и важный) все равно никому не будет ясен, только понапрасну собьет всех с толку, запутает и вовсе уведет от цели. Опасения полицмейстера не подтвердились. Гоголь несколько дней не показывался ему на глаза и не пытался как-то повлиять на ход дела. Это одновременно приносило облегчение и настораживало — Бинх прекрасно понимал, что эту головную боль стоит держать ближе к себе, чтобы она не натворила бед, но не мог никак совладать с собой и заговорить с Николаем Васильевичем. Только видел он эти глаза — как сразу брала за душу непонятная тоска, доселе неизвестная, начинала глодать и мучить, отвлекать от работы, на которой Александр Христофорович упорно пытался сосредоточиться. Однако новых зацепок не было, связи между старыми обнаружить не удавалось, а идти за помощью к Гоголю Бинх не собирался. Да и грешно сказать: стоило взгляду полицмейстера упасть на чисто-белую бумагу, как приторной сладостью лились в уши слова, звучавшие будто бы извне, но на деле выныривающие из недр памяти. Шла кругом голова Бинха от казавшимися много лет назад банальными рифм, сейчас вдруг отчего-то получившими право на смысл. Когда чернильная клякса жирно капала с кончика замершего в руке пера, Александр Христофорович терял терпение и начинал яростно кружить по хате, скрипя половицами. Наконец, на третьи сутки пришло озарение: если работа не ладится, то нужно проветрить дурную голову. Ноги понесли Бинха прочь от деревни и от навязчивых мыслей, которые, однако же, настигли его, как только из-за горизонта показались лопасти разрушенной мельницы. Сразу нахлынули воспоминания о Гоголе, мямлящем какую-то ерунду про утопленниц. Александр Христофорович поморщился и на ходу сшиб тростью высокую сухую траву. Раздражал его писарь сверх меры, давно раздражал, а сейчас и вовсе невыносим сделался. Глаза Гоголя – завораживающие, будто колдовские. Припомнились Бинху суеверные перешептывания деревенских девушек, которые он вполуха слышал. Про ведьм они, помнится, тогда говорили; про то, что взгляды их способны на всю жизнь занозой в сердце вонзиться и ныть нестерпимо. Глаза Гоголя — не ведьминские, человечьи, но оттого сила их удесятеряется. Если б нечисть какая (хоть Александр Христофорович в нее и не верил никогда) приворожить смогла полицмейстера — не так страшно это было бы. А тут — коллежский секретарь, совершенно ничем не примечательный, кроме способности выводить из себя одним лишь словом. Да глазами еще… Трость Бинха уткнулась в землю и замерла, словно тоже задумавшись, тоже глядя на запруду. Снова вспомнились полицмейстеру те самые стихи, где глаза любимой сравнивались с небом. Александр Христофорович невольно посмотрел на серые тучи и сощурился от внезапного луча солнца, ударившего по лицу наотмашь. Нет, по его мнению, в небе ничего поэтического решительно не было. Зато вода так и приковала к себе взгляд полицмейстера. Светлая, прозрачная, с бегущими по поверхности искорками солнца — совсем как… — Оксана, отзовись! Бинх резким движением развернулся, перехватывая треуголку, едва не слетевшую с головы. Неподалеку брел Николай Гоголь, рассеянно таращась в воду и ничего более вокруг не видя. Александр Христофорович чертыхнулся сквозь зубы. — Потеряли что-то? — громко спросил он и, не удержавшись, ехидно произнес. — Или кого-то? Утонувшую мельничиху, к примеру. Писарь вскинул голову и поджал губы, явно недовольный тем, что его застал не кто иной, как глава полиции, да еще при таком чудном занятии. — Вовсе нет. Я как раз собирался завершать прогулку и возвращаться в деревню. Бинх успел ощутить злое удовольствие от того, что не он один не рад этой встрече, но насмешливая улыбка осыпалась с его лица, когда Гоголь откинул со лба темные пряди волос. Вновь увидал Александр Христофорович те глаза, затмившие для него вмиг весь мир своим сиянием: и тяжелое небо, и сухую траву под ногами, и развалины мельницы, и даже красоту воды; вновь пустилось сердце Бинха в пляс, неумолимо пустилось, как бы говоря, что давно этого желало, давно этой встречи ждало. И стоило в эти бездонные глаза посмотреть, как улетучилось раздражение полицмейстера, смягчился тон, почти ласковым стал. Таким тоном хозяйки котов своих зовут, а никак не полицмейстеры своих писарей. — Ни к чему вам разгуливать сейчас в одиночку, Николай Васильевич. Я с вами пройдусь, пожалуй, если не возражаете. По лицу Гоголя прекрасно было видно, что он очень даже возражает, но возразить не может: должно быть, подумал он о том, что нечасто так добр бывает Александр Христофорович, и ни к чему им без повода ссориться. Кивнул писарь и побрел в сторону домов, уныло голову повесив. Не то общество полицмейстера его тяготило, не то какая-то Оксана тревожила. Бинх шагал следом, всматриваясь в худую спину юноши; лопатки так и ходили под черной крылаткой. Подивился Александр Христофорович на сердце свое: нескладен, неуклюж, нелеп Гоголь — чего же оно так сладко замирает и куда-то вниз камнем ухает? Чего же на язык слова идут все не те, не строгие, как к тому положение обязывает, а околесица стихотворная? — Не доверяете вы мне, — неожиданно произнес Николай, глядя прямо перед собой. Голос его звучал еле слышно, почти полностью его ветер заглушал, так что полицмейстеру сподручнее было бы рядом идти. Но опасался Бинх, что снова контроль над собой утратит, и потому предпочел сзади идти, сильнее напрягая слух. А Гоголь меж тем продолжал говорить. — Думаете, я Якова Петровича погубил? И всех этих девушек? Убийства ведь начались, пока я в Петербурге был, разве нет? — У вас мог быть сообщник, находящийся в то время в Диканьке, — огрызнулся Александр Христофорович, буравя угрюмым взглядом кудрявый затылок. В душе полицмейстера закипала яростная буря от осознания, что творится с ним неладное что-то из-за проклятого писаря. — Так что ничего этот факт не доказывает. Гоголь развернулся так резко, что Бинх едва на него не налетел, и злосчастные глаза оказались чуть ли не перед самым носом замершего на месте Александра Христофоровича. — Я ни в чем не виноват, и в глубине души это знаете. Просто признаться себе боитесь, — говорил Гоголь и смотрел устало, как человек, которому надоело очевидное доказывать. А Бинх глядел в ответ и понимал: и вправду он признаться себе боялся. Признаться в том, что на самом деле он приметил невзрачного писаря еще раньше, только интуитивно смотреть на него избегал: чуял, что зацепит, затянет, не даст больше покоя. Признаться в том, что любовные стихи и правда подходят Гоголю, будто про него были писаны, и ни у одной дивчины таких глаз нет и не будет никогда. Признаться в том, что нестерпимо хотел бы Александр Христофорович сейчас, любуясь этими глазами, своими губами в чужие вжаться, а ладонь в спутанные лохмы вплести, сжать крепко, чтоб не испугался юнец, не сбежал; и целовать, целовать, целовать… — …форович! Бинх не без труда сфокусировал взгляд на Гоголе и вопросительно брови приподнял, стараясь ничем не выдать, что практически всю речь обделил своим вниманием. Глаза напротив зло сощурились и соскользнули с лица Александра Христофоровича, отпуская его из своего плена. — И чего я перед вами распинаюсь, коли вы меня даже не слушаете, — посетовал как-то обиженно Николай Васильевич, скрещивая руки на груди. Поза вышла скорее комичная, нежели грозная, поскольку писарь заметно озяб и с ноги на ногу переминался, пока говорил. — И не стану я вас слушать, «господин дознаватель», — едко произнес Бинх, изо всех сил стараясь на траву смотреть, а не глазами писаря любоваться. — Вы чушь городите, а не мне помогаете. Вопросы странные задаете да по ночам гулять ходите. Нет вам веры и не будет, покуда не докажете, что и в самом деле Всадника поймать хотите, а не помочь ему. И еще я хочу сказать, что… Увлекся полицмейстер, отчитывая писаря, оступился, вскинул случайно взгляд. Пересохшие губы его тут и замерли, ни одного грубого слова не пустив. Да разве можно так смотреть, будто ручеек бежит, прохладный и жажду утоляющий… — Вы что-то еще сказать хотели? — с недоумением поинтересовался Гоголь после некоторой заминки, как холодом Бинха обдав. Если даже он заметил, то худо дело. — Не смотрите на меня, Николай Васильевич, — потребовал Александр Христофорович глухим голосом. Гоголь, напротив, глаза не отвел, а распахнул в удивлении и захлопал ими (каждый его взмах ресницами Бинху — что гвоздь в крышку гроба). — Простите? — Не прощу, — рыкнул полицмейстер, усилием воли самостоятельно оторвав свой взгляд от чужого вытянувшегося лица. — Не глядите больше в мою сторону, бога ради. Отвлекаете. — И как же мне с вами разговаривать? — совсем растерянно уточнил Гоголь. — Никак, — отозвался Александр Христофорович уже спокойнее, возвращая себе ясность мысли. Умом он понимал, что Николай Васильевич ждет более подробных указаний, а потому неохотно добавил. — Не попадайтесь мне на глаза, пока новых убийств не случится, и не морочьте мне зря голову своими… странностями. — Как прикажете, — на удивление легко согласился Гоголь и, помявшись на месте еще миг, быстро зашуршал сапогами по траве, направляясь к деревне, уже совсем близко шумевшей: полдень был на дворе, вот и бурлила жизнь вовсю. Глубокий вздох облегчения сорвался с губ полицмейстера, выпрямившего спину и ощутившего уверенность, какой не чувствовал в себе уже несколько дней, с того самого злосчастного утра. Приободрившись, Бинх зашагал к своей хате, намереваясь наконец окинуть свои записи отдохнувшим взглядом без мельтешивших перед ним стихов. И не знал Александр Христофорович, не ведал, что только началась его лихорадка; что вскоре не одни лишь глаза Гоголя будут его во сне и наяву тревожить, но и пальцы тонкие с зажатым в них пером, и голос мягкий, и губы со следами нервных укусов, и даже ненавистные ему сейчас неряшливо свисающие темные волосы. Что будет он задыхаться от непонятного волнения и злиться оттого на бедного Николая Васильевича все сильнее, но ничего с собой уже поделать не сможет, как бы ни придирался к каждой мелочи в писаре, ни искал в нем изъянов. Бесполезен здравый смысл станет, никогда Бинху ранее не изменявший, и несчастным, измученным своей запретной страстью полицмейстер отныне сделается. Знать, таково его наказание.