Черным-черно

Впервые Олег видит его на вписке близкого или не очень друга, тогда, когда люминесцентный свет сверкает на веках и жужжит в ушах чуть раздражающе. Дымит кальян, веет из гостиной комнаты фруктово, а он сидит в кухне, где шкафчики-плита-полочки подёрнуты дымкой его любимого блядского вишнёвого «Капитана Блэка». Олег говорит: — Пиздец меня мутит, братан. «Братан» хрустко-звонко смеётся и жмёт протянутую ладонь своей. Тёплой и немного шершавой. — А я Рома. После этого Олега долго рвёт в и без того заблёванный унитаз чужой хаты, а Рома гладит его по спине и предлагает две подушечки мятного «Дирола». Они сходятся на любви к музыке и отстойному бухлу из ларька, где продавщица Люда продаёт даже после одиннадцати. Хорошо. В стопке рядом водка за сотку из того самого ларька, перед глазами губы, вещающие о мечтах и планах, а в груди — варево чувств. — Хочу, блядь, музыку делать, — говорит Олег восторженно. — Типа, абсолютно новое что-то. Не рэп и не попса. Не приевшееся. Новое. Понимаешь вообще, о чём я? Рома осушает шот и кивает. — Интересно, — говорит он. Интересно, думает Олег, когда Рома загоняет про свою коллекцию битов. Ярко, думает Олег, щурясь на хоровод света-цвета перед глазами. — Пересечёмся в Минске? — спрашивает Рома. Олег на это кивает-кивает. Чтобы следом прижать Рому к себе уже и впрямь по-братски, обхватить за шею каким-то охуенно властно-ревностным движением, подумать: нашёл. Подумать следом: нашёл-нашёл-нашёл. И больше не думать ни о чём. Только в темноте, рвущейся одними рыжими-солнечными фонарями за окнами, лежать среди тел, слушать сопение-храп, слушать дыхание, слушать Ромины истории о том, какие охуенные приходы по юности ловил с бензина и как батя отпиздил за чёрные ногти и пидорскую прическу. Смеяться. Засыпать, чувствуя тёплую ладонь в своей. И думать: нашёл. В Минске солнце выжигает больную сетчатку и греет белую кожу. В Минске сирень цветущая будто пахнет ярче, чем в Могилёве, а черёмуха вкуснее и не вяжет. В Минске клубы-вписки, водка-не-за-сотку из супермаркета, чья-то хата, чья-то кухня, чёрная плитка на стенах, «Капитан Блэк» вишневый, бьющий в ноздри, и… — Мне пиздец как твой текст понравился, на самом деле, — говорит бухой Рома, дымя в потолок. — Мне пиздец как понравился твой бит, на самом деле, — отвечает бухой Олег. И — смех. Истории Олега об институте и милой-девочке-Саше, которая не даёт. Кальян в гостиной комнате, чьи-то лица, чьи-то вопросы, чьё-то: «Давно ты волосы отращиваешь? А давай косички тебе заплетём? А давайте, мальчики, вас накрасим?» Олегово: ха-ха. Олегово: нет-нет. Кружащаяся комната. Заблёванный кафель в ванной. Ромины ладони на спине и мягкое-ласковое: — Пить ты нихуя не умеешь, Олежек. А после перед глазами у Олега мерцающая темнота, в ушах — почти — приевшиеся сопение-храп, теплота чужого тела под боком. — А ты веришь, типа, в судьбу? — шепчет Рома ему куда-то в щёку. Олег переворачивается, жмурит глаза, пространство лодочно покачивается, в башке гудят уже сведённые там же «Номера», в ноздри бьёт сигаретно-кальянный запах. — Поверил недавно, — отвечает Олег. Рома — Олег уверен — улыбается. Разговаривая, они елозят туда-сюда, перенимают одеяло, стукаются локтями, трутся коленями, сталкиваются лбами и — замирают. Рома дышит Олегу куда-то в подбородок. Внутри всё стягивает в приятный-неприятный ком. Ноет болезненно. Олег думает: это оно? Думает: разве это правильно? Думает: разве нормально? Жмурится до всполохов на веках. И думает: оно-оно-оно. Во рту у Ромы мокро, ягодно-водочно, чересчур приятно. Так, что думать не получается совсем. Только ловить языком язык, скользить пальцами по горячим бокам, прижиматься тесно, дышать сдавленно в изгиб Роминой шеи. И после — улыбаться, переплетаться пальцами лениво, перехватывать поцелуи. Засыпать на мысли о том, что нашёл. А наутро стыдливо отводить взгляд и избегать чуть глуповато присутствия. Через пару недель они с Ромой всё-таки сводят немного остоебенившие «Номера» и звучат они так же, как у Олега в хмельной башке. Рома говорит, что можно было лучше, но для первого раза сойдёт. Олегу же получившийся трек кажется почти-что-идеальным. — Я слышал, тебе в Минске негде перекантоваться, — бросает как-то Рома, дымя непривычным синим «Винстоном» в одном из дворов. — Я тут хату снимаю. Однушка. Подумал, что вдвоём веселее будет. Олег на мгновение замирает-не-дышит, а после — ярко улыбается. — Охуеть ты скаканул, Ром, — смеётся он. — А как же конфетно-букетный период? Рома давит носком расхлябанных кед бычок и усмехается. — Иди нахуй, Олежек. Квартира у Ромы пахнет куревом и затхлостью. На подоконниках — засохшая герань в банках из-под кофе. По углам бутылки и блюдца окурков. Олег стаскивает кроссовки, кидает рюкзак на продавленный диван и — выдыхает. Думает: дома. В груди — каша из ощущений. Тёплых-невнятных. А на животе Ромины руки, обхватывающие крепко-ревностно. На шее его горячее дыхание. — Сопьёмся, — говорит он. Олег ловит его взгляд своим. — Нихуя подобного, — возражает. — Будем писать музло. Будем ебанными рок-звёздами. Но поначалу и вправду получается только спиваться. Сливать деньги на водку, пить с Ромой, пить в компаниях, догоняться кем-то притащенной травой и чем-то посерьёзнее. Делить в узкой ванной одну на двоих таблетку, перекатывать на языке, острее ощущать Ромины пальцы на спине, идти от его ласковых-нежных прикосновений мурашками-почти-что-судорогами. — Давай-давай-давай, — выстанывает в его рот Олег, путаясь пальцами в пуговицах-молниях. Жёлтый кафель перед глазами ходит из стороны в сторону. — Ну давай, Ром, — почти-скулит Олег ему в шею, чувствуя его в себе. Болезненно. Восторженно. Искренне. Их первый раз — в узкой коробке ванной, полулёжа на стиралке, под отстойным мдма и литрами блейзухи из ларька, где продавщица Света продаёт после одиннадцати. И никто из них не видит в этом противоречий. В Минске — осень. У Олега десятки написанных текстов и обещание самому себе завязать с бухлом и веществами. У Ромы десятки написанных минусов и нежелание быть в адеквате. — Я торчу на игле, потому что вокруг пиздец, — объясняет Рома, закидываясь коньяком. — Все конченные. Я ещё здесь, потому что ты. Он расчерчивает сигаретой воздух, заглядывает пьяным взглядом Олегу в глаза. Куда-то за. — Солнце моё блядское, — полувнятно шепчет Рома Олегу в ухо. Олег жмурится, обхватывая Рому за шею. Целует смазанно в родинки, в ямки, проступившие на щеках от улыбки, в сухие губы. — Мне тебя найти было непросто, — говорит, нервно сглатывая. Говорит: — Нашёл всё-таки. Говорит: — Думаешь, так запросто проебу? Рома же на это не говорит ничего. Только как-то по-щенячьи трётся щекой о щеку и тоскливо смотрит. Они дают первые концерты, собирают поначалу не больше ста человек, рвут глотки и теряются в свете софитов. За кулисами отблесками мигают на веках лампочки. Стучит суматошно сердце, трещит о кости. А взгляд цепляется за полутрезвого Рому, возящегося с аппаратурой, цепляется за плащ этот извечный-несменяемый, привычный, охуеть как Роме идущий. За широкие плечи и тонкие щиколотки. За родинки на затылке. И в груди у Олега — почти-что-страх. Невыносимый. Панический. Руки тянутся, обхватывают, прижимают к груди худое тело, пальцами втискиваются в чужие ладони. — Олежек, — выдыхает Рома. И не говорит ничего. Понимает без слов. В перерывах между написанием музла они мотаются в Петербург, Рома показывает Олегу все его жёлтые дома, все мосты, все исписанные сопливыми надписями подворотни и тычет пальцем в белую ночь. — Белая, блядь, ночь, — говорит он многозначительно. Олег смеётся, плечом отираясь о его плечо. — Ебануться, — соглашается Олег. Рома обещает Олегу завязать. Олег ему — почти — верит. В перерывах между концертами они шатаются по улицам, по станциям-вокзалам, выкуривают по пачке, перехватывают в глухих дворах поцелуи, цепляются пальцами. И волнение-тревога в желудке успокаиваются. Отходят куда-то за. А на переднем плане — невнятная нежность, глупая ласка и безграничное что-то, чему Олег боится дать название даже в хмельной башке. Бухать ни он, ни Рома, конечно, не бросают. Ужираются в сопли после уже более масштабных концертов, таращатся в изломанное трещинами зеркало гримёрки какого-то московского клуба. — Ты у меня такой красивый, Олежек, — урчит Рома, убирая Олегу волосы за висок. Олег на мгновение замирает, моргая отрывисто. — Красивый как пиздец, — добавляет Рома. Олега штормит-ведёт, когда он подаётся навстречу протянутым к нему рукам. Он чувствует Ромины губы на своих, чувствует его язык, шероховато скользящий по подбородку, чувствует его желание. Чувствует, как внутри что-то рвётся, когда Ромины ладони скользят по его голой коже. Чувствует переполняющий грудную клетку восторг, слыша его сдавленные вдохи-выдохи. Забывает, как это: дышать. Жмурится, чувствуя его внутри. Жаркого-порывистого. Нежного-трепетного. Выцеловывающего на ключицах что-то неразборчивое. Гладящего-нежащего Олега внизу. Восторженно. Искренне. Приятно-болезненно. Олег думает: мой-мой-мой. Думает: Рома. Думает: Рома-Рома-Рома. И кончает по-юношески быстро, ловя губами воздух. Ловя губами губы. Ловя белеющую на веках темноту. — Солнце моё охуенное, — шепчет Рома после, отираясь скулой о Олегову щеку. Рома больше не обещает Олегу завязать. Рома крепко держит в руках бутылку и умело замазывает точки на ручках спизженным из «Ашана» тональником. Туры летят, деньги проёбываются в клубах-барах, вкладываются в новую аппаратуру, вкладываются в учителей по вокалу, вкладываются в продакшн. Олег всё-таки завязывает, Олег сублимирует в творчество, Олег придерживается образа. Рома же продолжает бесконтрольно запихивать в себя водку и немного теряется, но на студии всегда трезв. Не расклеивается. Не позволяет себе проебаться. И альбом пишется почти-что-на-изломе. Так, что у Олега едва дрожат руки. Так, будто это в последний раз. Олег старается не забивать мысли-голову подобной хернёй после очередного концерта, когда в гримёрке угашенный вусмерть Рома целует мурашно его в шею и шепчет своё: — Солнце моё невозможное. Чтобы после отдрочить друг другу быстро-смазанно, потому что на большее не хватает, чтобы целовать спящего Рому в такси куда-то в макушку по дороге в гостиницу. Чтобы думать в страхе: теряю. И это «теряю» бьётся сорванным криком о стенки черепной коробки. Скрипит-режет. Скрежещет. Но Олег не знает, что делать. Олег не знает, что делать, и в больнице, наблюдая, как несоображающему Роме переливают кровь. Не знает, что говорить, сидя на жёсткой койке рядом. Сминая пальцами накрахмаленные-белые простыни. Чувствуя его плечо своим. — Завтра улетаю в Минск, — говорит Олег. — Ты же справишься тут? Рома смотрит на него устало. Кивает. — Я бессмертен, братишка. Внутренности у Олега скручиваются в болезненный ком. К горлу подступает тошнота. — Увидимся, Ром, — говорит он напоследок, чересчур нежно целуя его в пересохшие губы. На щеках у Ромы проступают ямки. Родинки на бледной коже выделяются отчётливо. Олег впервые за долгое время выкуривает три сигареты за раз. Пытается глушить мысли музыкой в наушниках. Не знает, что делать. Поэтому сбегает. Бестолково и нелепо. В ту самую однушку, прокуренную и затхлую, мешает вечерами водку с томатным соком, чтобы утром придерживаться образа, улыбаться ярко-солнечно знакомым-незнакомым, трещать бесконечно о-том-о-сёмном, о ни-о-чёмном, гнать в шею мысли вроде: «Потерял». И: «Потерял-потерял-потерял». И вновь возвращаться в однушку, возвращаться к водке с томатным соком, возвращаться к мыслям. Переписываться лениво с Ромой. «Здоров как пиздец. Даже можем завести детей», — читать с экрана смартфона. Улыбаться ломко, дрожащими пальцами убирая волосы за висок. «Домучу дела и примчу, ок?» — пишет Рома. И ещё: «Не работай дохуя. Знаю я тебя». И: «Соскучился». И: «Солнце моё любимое». Улыбка всё же ломается. В груди надрывается-дрожит. По щекам течёт горечь: не слёзы — водка. Олег пишет: «Я тоже люблю тебя, Ром». И таращится в едва кружащийся потолок. Отключается. Думает: нашёл. Думает: потерял. А утро следующее — похмельный стон. Завтрак — сигареты и растворимый кофе. Бегство на студию, бегство туда-сюда, бегство от знакомых к знакомым, бегство от самого себя, бегство от мыслей. Не унимающаяся тревога. Страх. Панический. И ебущее мозги невыносимое: потерял. — Олег, — говорит Денис на пороге его — их — хаты с засохшей геранью в банках из-под кофе. Олег пропускает его внутрь, проходит в кухню и тянется сломленной дрожью рукой к бутылке. — Олег, — повторяет Денис, болезненно хватая его за плечо. Олегу глаза застилает дымкой ебучего вишнёвого «Капитана Блэка». — Олег, — сорванно произносит Денис. С экрана смартфона на Олега укоризненно смотрят последние сообщения от Ромы. — Рома умер. Глаза Олегу застилает сплошная чернота. — Я знаю, — говорит он. Выпивает стопку. Кривится. — Я знаю, — повторяет. На веках у Олега цветастая жижа из в хаосе раскиданных кадров-картинок вроде родинок на затылке и проступающих ямок на щеках. — Я знаю. В голове — буквы-звуки. — Знаю. В ушах изломленное: потерял. Он кривится-улыбается. А по щекам не слёзы — водка. — Потерял, — давит он сквозь всхлипы. И не старается не плакать навзрыд.