Записки не юного натуралиста

История энта приключилась в самом конце перестройки, всё на моих глазах было, как вчера помню… Деревня наша небольшая — дворов тридцать всего, каждая собака друг дружку по гавку с закрытыми глазами опознает, да и деревенские тож, особливо бабы. А давеча к нам нового агронома прислали, я как раз в правлении был, когда его председатель с центрального отделения привёз: парень молоденький, светленький, ручки холёные — городской, в обчим. За каким хреном его в агрономы понесло — он же по-русски слова сказать не могёт, всё с мужиками спасибо, да пожалуйста, а от мата розовеет как девка-молодуха, когда парень за грудь прихватит. И зовут-то его не по нашенски — Эраст Григоривич, во! Дали ему избу-пятистенку как раз между моей и вдовицы Митрохиной. Повёл я это чудо с чемоданчиком, обустраиваться. В избу зашли, там холодрыга — не топлено, почитай, с самой зимы. Ну, показал где дрова взять да коры на растопку и домой пошёл, через полчаса где-то вижу: изба агрономовская горит — дым изо всех щелей валит, Васятка Митрохин с ведрами несётся и мамаша его тож. Выскочил на крыльцо, кричу: «Агроном в избе!», — Васятка вёдра бросил, и в избу, да на крыльце об агронома споткнулся — тот сам выполз, сидит, чихает. В обчим, никакого пожара не было — это агроном печь растопить пытался, а кто ж её без разогреву топит-то сразу — она же за зиму настыла, нужно ж было газетки пожечь сначала или кору там. Эх — городской! Остался Васятка по-суседски помочь, печь затопить да воды натаскать с колодца, — агроном-то, вишь, совсем хлипкий оказался — всё чихал, да кашлял, дыму надышавшись. Только так и повелось с тех пор: Васятка кажен день ходил печь топить, да воду носить. Не, Эраст-то возмущался поначалу: «Василий Алексеевич, я же не девушка, сам справлюсь», — но Васятка его не больно-то и слушал — он с детства упрямый был, как что в голову взбредёт, танком не сдвинешь, я по радио слышал, умный человек сказал: «Вижу цель — не вижу препятствий», — вот Васятка такой и есть. А здоровенный, что буфет в колхозной столовке, волосы, как кто сажей извазёкал, морда загорелая, ну чисто цыган! И на язык такой, что за словом в карман не полезет, а без мата у него только — доброе утро, да и то через раз. Мужики его очень уважали, не смотри, что молодой да зелёный — он с малолетства в селе всеми парнями командовал и теми, что постарше, а уж про мальков и слова не скажи — все в рот ему заглядывали. В бригадиры его сразу назначили, как с армии-то пришёл. В баню, опять же, к Митрохиным — у агронома на подворье только сарай под дрова, да сараюшка под струменты какие деревенские. Да я и сам к ним мыться ходил, моя-то как завалилась, Васятка пришёл, говорит: «Вам, дед Костя, проще к нам в баню-то — у вас и возраст уже не тот, чтоб и дров натаскать, и воды, а нам с матерью не в тягость будет», — уважительный парнишка. Вот в первый раз-то, — я уж помылся, сижу с Валентиной, матерью Васяткиной, чаи гоняю, — пришёл Григорич с узелком, мочалкой там, Валентина его и направила, говорит: «Идите, Эраст Григорич, там Васятка, за разом всё и покажет, что и как». Он щеками-то заалел, но супротив что сказать постеснялся, молча, развернулся и пошёл. Ну, я немного ещё посидел, да домой направился. Только вышел на крыльцо, слышу, дверь в баньке хлопнула и кто-то шлёпает босыми ногами по дорожке, а следом снова дверь — хлоп и ещё шлёпанье и Васяткин голос шипит: «Вернись, куда босиком да голышом-то!? Не трону больше, обещаю!». Эраст ему в ответ что-то тоже прошипел, но потише уже, Васятка ответил: «Сказал же не трону… сегодня. Всё равно мой будешь». Агроном снова что-то шипеть начал, но тут, слышу, дверь в сенях заскрипела, Валентина, видать, зачем-то на двор собралась, а на меня такой кашель напал, что до чего уж парни договорились, не услышал, ушлёпали они назад в баню, а я домой пошёл. «Ну-ну, бегай не бегай, а от Васятки теперича не убежишь, уж он-то своё не упустит». Мне дома-то скучно сидеть без работы, вот я и напросился хоть в посевную на подвоз воды — всё с людями, в обчестве, так сказать. И стал я невольно подмечать: как приедет агроном в поле, Васятка всё вокруг него трётся, навроде что-то показывает, по краю поля ходит, то за плечи обнимет, к себе прижмёт, то за талию; да и дома тож — мне-то в окно хорошо видно. Григорич-то поначалу дичился, а потом ничего — привык, наверно решил, что Васятка со всеми мужиками такой прилипчивый, а я тихо в усы посмеивался глядючи на энту кадриль. И вот как-то, в посевную, сцепились они за дальнюю делянку: Эраст этот Григоривич, говорит, завтра там пахать будем, а Васятка ни в какую, мол, рано ещё — делянка с северной стороны от лесополосы, в низине — там снег только сошёл, земля не просохла, трактора по самую ось сядут. Агроном-то завёлся, это ж что такое — какой-то бригадир с ним, начальством спорить смеет — глазюками синими сверкает, маты митрохинские мимо ушей пропускает, упёрся: сказал завтра, значит завтра, а Васятка на своём стоит, спокойный, как танк, но видно достал его Григорич так, что не сдержался он, матюгнулся в пять этажей и рявкнул: «А поехали, посмотрим!», — а тот ему: «А поехали!» Оглянулся, а ехать-то и не на чем, только трактора вокруг, ну Васятка и предложил на своём ехать. Развернулся агрономик, нос к верху задрал и почапал к васяткину МТЗ, а сам-то от горшка два вершка: раз подпрыгнул, второй, Васятка хмыкнул и под зад его подсадил, оглянулся Эрастик, а щёки, что твой маков цвет полыхают, и гонор весь куда-то делся. Не знаю оп чём там у них разговор получился, но пахали ту делянку только через неделю, а агроном с тех пор частенько в свитерочке под самое горло щеголял, даже в жару. А как перестройка-то закончилась, выкупил Васятка МТЗ в колхозе и в город со своим агрономом умотал. Валентина говорит, какую-то жэкэха они там организовали.