Любовь к искусству

      – Анжольрас! Ты очень занят?       Грантер сунулся к нему в комнату как всегда без стука.       – Да. Очень занят, – раздраженно отозвался Анжольрас, не отрываясь от книги.       Впрочем, Грантера это не смутило нисколько. Отвратительно и будто специально шаркая ногами, он все же вошел, сделал несколько кругов по комнате, в сотый раз изучил содержимое книжных полок, постоял у окна и затем, наконец, остановился рядом с кроватью, на которой сидел сам Анжольрас. Тот продолжал читать и все еще надеялся, что надоедливый сосед уйдет, если на него не обращать внимания. Но нет.       – «Мягкая сила», – наигранно томным голосом прочитал Грантер крупные буквы на обложке. – Если бы я не знал тебя, то подумал бы, что ты читаешь какой-то порно-роман.       Понимая, что вступить в диалог все же придется, Анжольрас со злостью захлопнул фундаментальный труд Джозефа Ная и спросил:       – Что тебе нужно?       Грантер вдруг странно замялся, поковырял ногтем дырку на старых джинсах, почесал небритый подбородок, но сказал все же:       – Помощь.       – Помощь? – переспросил Анжольрас с подозрением. – Помощь какого рода?       – Помощь в учебе.       Глаза Анжольраса округлились в искреннем удивлении:       – С каких пор ты вспомнил об учебе?       – С тех пор, как мне пригрозили вынужденным академом, – хмыкнул Грантер.       Анжольрас закатил глаза – можно было и не спрашивать. Впрочем, положение у Грантера, по-видимому, действительно было тяжелое, раз он пришел просить о помощи. И отказать ему было бы не по-человечески. Единственное, что Анжольрас не мог никак понять, так это почему Грантер обратился именно к нему.       – Я не совсем понимаю, чем могу тебе помочь, – с сомнением в голосе сказал он. – Ты – художник, а я не имею ни малейшего представления об искусстве.       – Тебе хватит просто любви к нему, – весело подмигнул ему Грантер.       – Ее у меня тоже нет, – поспешил сообщить Анжольрас хмуро, но в ответ получил лишь еще более широкую ухмылку:       – Тогда, думаю, придется обойтись просто любовью ко мне.       Анжольрас пропустил его высказывание мимо ушей. Он слышал подобное от Грантера по несколько раз на дню, поэтому уже просто не обращал внимания. Старался, по крайней мере.       – Так что от меня требуется? – спросил он, поднимаясь с кровати и послушно следуя за Грантером в его комнату.       – Да ничего особенного, – отозвался тот. – Просто попозировать мне. Я должен принести завтра двадцать набросков, чтобы получить допуск к экзамену.       – Двадцать набросков? – Анжольрас взглянул на часы. – Уже почти девять вечера. Когда ты собираешься успеть?       – У нас с тобой целая ночь впереди, – пошловато подмигнул ему Грантер, оборачиваясь и откровенно наслаждаясь тем, как лицо Анжольраса на этот раз все же скривилось от отвращения.       Комната Грантера представляла собой беспорядок, который даже творческим назвать уже было трудно. Одежда, книги, листы бумаги – все было разбросано по разным углам, валялось на полу, на кровати. Чувствовался едкий запах красок, и Анжольрас искренне не понимал, как здесь в принципе возможно жить и спать. Впрочем, Грантер ощущал себя прекрасно, ловко лавируя между разбросанных по полу вещей. Анжольрасу это удавалось с большим трудом, и по дороге он успел зацепиться за комод и случайно пнуть далеко под кровать одиноко валявшийся на его пути носок.       – Встанешь здесь, – скомандовал Грантер, указывая на завешанный белой простыней кусок стены. Анжольрас послушно последовал туда, куда ему было велено. Сам Грантер взял скетчбук, уголь и карандаши и устроился с ногами на кровати прямо напротив.       – Тебе разве не нужен мольберт? – поинтересовался Анжольрас, косясь на деревянную конструкцию в углу.       – Это наброски, обойдусь. Мольберт мне понадобится тогда, когда я все же решусь запечатлеть твой прекрасный образ в масле, мой Аполлон, – захохотал Грантер, и Анжольрас закатил глаза, в очередной раз услышав это глупое прозвище.       – Начинай уже. Я не намерен стоять перед тобой тут всю ночь.       – Ну, так раздевайся. Не задерживай процесс.       Выражение лица Анжольраса в этот момент было бесценно. И, наверное, успей Грантер зарисовать его в эту секунду – это сошло бы за дипломный проект, не меньше. Но тот даже не поднял головы, перебирая карандаши с таким видом, будто в его требовании и не было ничего удивительного. И когда Анжольрас понял, что расчленить Грантера взглядом ему все же вряд ли удастся, он решил, что словесное выражение собственного возмущения в данном случае будет более действенным. И спросил медленно и угрожающе:       – Я надеюсь, это одна из твоих неудачных шуток?       Грантер посмотрел на него как ни в чем не бывало.       – Это неудачная шутка моего профессора, – пояснил он, пожимая плечами. – Мне нужны двадцать набросков обнаженной мужской натуры. Анжольрас, будь добр, помоги. Ты моя последняя надежда, – добавил Грантер почти умоляюще, правильно догадываясь, что Анжольрас уже в полушаге от того, чтобы развернуться и уйти. – Ну, что тебе стоит? Мы оба мужчины. Я вообще не понимаю, в чем проблема для тебя.       – В том, что ты гей? – резонно заметил Анжольрас. Но Грантер лишь усмехнулся:       – Зато ты нет. Или я не прав?       Собственная ориентация была последним, что Анжольрас хотел обсуждать с ним сейчас и вообще когда-либо. Но, в целом, он решил, что Грантер, пожалуй, и в самом деле, прав. Конечно, перспектива простоять полночи абсолютно без одежды, выслушивая пошлые шутки и недвусмысленные намеки, была весьма сомнительным удовольствием. Но в то же время объективно Анжольрасу это действительно ничего не стоило, а Грантер, судя по всему, и правда, очень нуждался в помощи, потому что он продолжал скулить:       – Мне, правда, очень нужно это, Анжольрас. Я не хочу снова вылететь из института, а без набросков меня даже к экзамену не допустят. Помоги, будь другом. Взамен я готов мыть за тебя посуду всю следующую неделю.       – Ты за себя-то ее не моешь, – не преминул упрекнуть его тот, но все же сдался с тяжким вздохом. Под чересчур радостный возглас Грантера он снял с себя футболку, аккуратно вешая ее на стоящий рядом стул. Затем последовали джинсы и носки. Выпрямившись, чтобы расстегнуть часы, Анжольрас случайно перехватил на себе взгляд Грантера, который смотрел на него с каким-то излишне нехудожественным интересом. И, кажется, смотрел все это время, пока он раздевался.       – Хватит на меня так пялиться, – холодно одернул его Анжольрас.       – Я вообще-то пропорции высчитываю. Свои порочные мысли можешь оставить при себе, – отозвался Грантер. Взгляд он так и не удосужился поднять и продолжал рассматривать тело своего новоявленного натурщика самым бесстыдным образом. Впрочем, возможно, действительно для дела.       – Как мне встать? – решил поинтересоваться Анжольрас, чтобы все же отвлечь его от навязчивого созерцания себя.       – А ты что, разделся? – Грантер вопросительно посмотрел на его трусы, которые Анжольрас, в общем-то, снимать и не собирался.       – У тебя, как у художника, должно быть хорошо развито воображение. Дофантазируешь.       – Чтоб ты знал, гениталии, между прочим, чертовски сложно рисуются, – недовольно отозвался Грантер. – Так что давай. Ну, правда, Анжольрас! Ты уже минут десять ломаешься, словно девств... Упс, – запнулся он наигранно. – Не самый подходящий пример в твоем случае, и правда.       Все же в людях Грантер разбирался отлично – этого у него было не отнять. И, вызывая в Анжольрасе эту секундную вспышку злости и глупой мальчишеской бравады, он добился своего. Со всей высокомерной решительностью тот одним движением снял с себя эти злополучные трусы и гордо выпрямился во всей красоте своего идеально сложенного тела.       Грантер смотрел на него во все глаза с какой-то блаженно глупой улыбкой, и вся эта ситуация уже начинала Анжольраса конкретно напрягать. Позирование обнаженным на деле оказывалось не столь простым, как он предполагал изначально. Точнее, позирование обнаженным перед Грантером не могло быть простым изначально, если бы Анжольрас подумал об этом, как следует. Но отступать сейчас было глупо. И не оставалось ничего, кроме как терпеть на себе этот странный пристальный взгляд, неловко переминаться с ноги на ногу, не зная, куда деть вдруг ставшие такими лишними руки, и мучительно желая прикрыть собственную наготу.       – Хватит уже высчитывать чертовы пропорции. Начинай рисовать. Я не намерен стоять здесь всю ночь, – хмуро поторопил он Грантера, чувствуя себя в целом крайне странно, а поэтому неприятно.       Но Грантер никуда спешить не собирался, кажется, искренне наслаждаясь моментом. Он неторопливо приблизился к Анжольрасу, обошел его кругом, продолжая рассматривать пристально и сосредоточенно, будто экспонат в музее, и задумчиво изрек:       – Я вот не знаю, мне тебя лучше поставить в позу Давида, Аполлона Бельведерского или все же сделать из тебя Антиноя…       – Кого угодно и побыстрее, – нетерпеливо пробормотал Анжольрас, но Грантер вдруг подошел к нему совсем близко и тихо сказал ему в самое ухо:       – Искусство не терпит спешки.       Анжольрас дернулся, рефлекторно пытаясь избежать близкого контакта, но тяжелая ладонь Грантера тут же легла ему на плечо.       – Придумал, – таинственно прошептал тот, скользя пальцами вниз по его предплечью и заставляя согнуть руку в локте. Чужое прикосновение было непривычным, и пальцы у Грантера были немного шершавыми, но почему-то странно мягкими. И Анжольрас почувствовал, как его тело отозвалось на это прикосновение цепью мурашек по коже.       – Прости. У меня руки холодные? – тут же предположил Грантер, начиная тереть друг о друга и без того теплые ладони. Анжольрас промолчал, искренне надеясь, что тот не заметит, как по его щекам и шее расползается позорный румянец. Он был смущен и зол на самого себя за эту странную реакцию собственного тела. Ведь это был Грантер. Всего лишь Грантер. Так почему одно его прикосновение буквально прожигало насквозь? Впрочем, Анжольрас тут же объяснил это себе собственным неприятием чужих прикосновений, да и особенностью самой ситуации. Все же он стоял перед Грантером абсолютно голый, пока тот ходил вокруг него кругами, стараясь придать ему нужную позу.       Грантер же, согрев руки, продолжал скользить пальцами по его рукам, по его бедрам, пожалуй, уже не столь целомудренно и осторожно, как в первый раз. И Анжольрас вдруг серьезно усомнился в том, что все это сейчас делается сугубо из любви к искусству.       – Правая нога – опорная, – между тем скомандовал Грантер, сопровождая свои слова легким шлепком по его правой ягодице.       – Ты с ума сошел?! – взбрыкнул Анжольрас, тут же отталкивая его от себя. – Прекрати меня лапать!       На секунду ему показалось, что самодовольное лицо Грантера исказил страх. Страх того, что он сейчас уйдет. И Анжольрас действительно был близок к этому. Но Грантер опередил его, смеясь и быстро обращая произошедшее в шутку.       – Ну, вот! Ты все разрушил! А я уже почти построил твою позу, Аполлон! – выдохнул он с притворной печалью, умело переключая внимание Анжольраса на ненавистное прозвище.       – Прекрати называть меня так! – гневно оборвал его тот. – И начинай уже рисовать! Хватит трепаться бестолку, – раздраженно добавил он, тщетно пытаясь принять прежнее положение со странно согнутой рукой и правой опорной ногой.       – То нельзя, это нельзя! Где моя свобода творчества? – усмехнулся Грантер, помогая ему вернуть руки и ноги в прежнее положение. На этот раз уже без лишних прикосновений.       – Готово! – наконец удовлетворенно изрек он, отходя и забираясь с ногами на кровать вместе со своим скетчбуком. – Постарайся не шевелиться.       – Постарайся начать рисовать, – раздраженно бросил ему в ответ Анжольрас, и Грантер захохотал.       – Иногда я задумываюсь над тем, почему при всей твоей фигуре мраморного Давида, при твоем прекрасном лице Антиноя, ты до сих пор чист, как мой лист бумаги.       – Лучше б ты думал о чем-то более полезном.       Совершенно не обращая внимания на его ремарку, Грантер продолжал свою мысль:       – Но потом я вспоминаю про твой характер медузы Горгоны и взгляд, заставляющий окаменеть любого, кто дерзнет посмотреть на тебя неподобающим образом, и все становится на свои места.       – Грантер, не заставляй меня, в свою очередь, задуматься, над тем, что мне сейчас мешает просто взять свою одежду и уйти, оставляя тебя наедине с твоей проблемой из двадцати набросков.       – А я тебе отвечу что.       – Что же?       – Любовь к искусству, – вдохновенно прошептал Грантер. И понимая всю бесполезность споров с ним, Анжольрас предпочел промолчать.       Грантер наконец принялся за работу, и комната погрузилась в абсолютную тишину, прерываемую лишь мягким звуком карандаша, скользящего по бумаге. Уже через пару минут Анжольрас почувствовал практически непреодолимое желание почесать нос, расправить плечи и сдунуть со лба так некстати упавший локон, но стоически терпел. Чтобы отвлечь себя от неприятных ощущений и отчасти от скуки, он стал разглядывать комнату, но быстро понял, что в доступном ему зрительном пространстве не находится ничего интересного, кроме Грантера. Тот, правда, тоже не особо его интересовал, но, по крайней мере, представлялся увлекательнее, чем выцветшие обои и не заправленная кровать.       Впрочем, уже вскоре Анжольрас вынужден был признать, что наблюдать за Грантером, в то время как он рисует, – весьма занимательное занятие. Была ли причиной действительно пресловутая любовь к искусству или нечто другое, но в этот момент Грантер преображался, кажется, до неузнаваемости. Он казался совершенно поглощенным работой, и вместо обычной тусклой апатии и злого цинизма в его глазах появлялся странный искрящийся блеск. Никогда раньше Анжольрас не видел в его лице такой заинтересованности и увлеченности, которой так тщетно всегда пытался добиться от него сам рассуждениями о переустройстве мира. Анжольрас всегда думал, что Грантер в принципе не способен что-то любить, к чему-то стремиться, быть чем-то увлеченным настолько, чтобы все остальное вдруг теряло смысл. Но теперь он почти готов был признать, что, кажется, ошибался. Или по крайней мере, знал Грантера не настолько хорошо, чтобы делать такие категоричные выводы.       И Анжольрас впервые поймал себя на мысли, что невольно любуется им в этот момент – его сосредоточенным серьезным лицом, его руками и длинными гибкими пальцами, тем с какой точностью и талантом он превращает белый лист бумаги в объемное реалистичное изображение одними штрихами сточенного карандаша. Анжольрас плохо разбирался в искусстве, но если раньше он относился к нему, как к чему-то незначительному и бесполезному, то в эту секунду он вдруг испытал какое-то невероятное восхищение. Ведь искусство – это тоже своеобразная попытка преображения мира, думал он. Грантер росчерками карандаша ведь тоже изменял реальность, дарил кому-то счастье и красоту. Он тоже преображал мир. Лишь по-своему. И раньше Анжольрас этого не понимал.       – У меня что, все лицо перепачкано углем? – вдруг спросил Грантер, безжалостно разрушая очарование момента.       – Нет. Почему? – рассеянно спросил Анжольрас, все еще пребывая в собственных мыслях.       – Ты не спускаешь с меня взгляда. Это, конечно, лестно, но странно.       – Ты преображаешься, когда рисуешь. Очень сильно, – с искренним восторгом ответил ему Анжольрас, но Грантер лишь захохотал.       – А знаешь, почему?       – Почему?       Анжольрасу казалось, что тот сейчас скажет ему что-то важное и удивительное, поделится своими чувствами в момент рисования и тем, какой эффект на него имеет искусство, но Грантер оставался Грантером. Он усмехнулся хитро и сказал:       – Просто сейчас я рисую самую прекрасную часть твоего тела.       – Какую? – вяло поинтересовался Анжольрас, заметно помрачнев.       – Угадай.       – Лицо?       – Нет.       – Руки?       – Нет.       – Волосы?       – Мимо, Аполлон.       Анжольрас раздраженно закатил глаза. Было совершенно ясно, к какому ответу сейчас подводит его Грантер, у которого на уме всегда были одни пошлости.       – Ты невыносим, – только и сказал ему Анжольрас, холодно и разочарованно.       Грантер, кажется, только и ждал этих слов. Захохотав, он довольно посмотрел на Анжольраса и с самым невинным видом произнес:       – О чем ты думаешь вообще, Аполлон? Я рисую твои ключицы, а до той части тела, которая так будоражит твою фантазию, я пока не спустился.       Анжольрас нахмурился, тяжко вздохнул и сказал сквозь зубы:       – Рисуй.       Вся красота мгновения испарилась без следа.       Еще несколько минут прошли в молчании. Грантер вновь погрузился в работу, бросая на Анжольраса частые и короткие взгляды, а тот переключил все свое внимание на выцветшие обои. История повторялась из раза в раз. Стоило Анжольрасу найти в Грантере что-то хорошее, как тот сам же все перечеркивал уже в следующую секунду. И Анжольрас злился на него, но, в первую очередь, на самого себя за то, что вновь и вновь предоставлял этому невозможному человеку шанс, который тот благополучно каждый раз проваливал. Но, открыто упрекая Грантера в никчемности и безнадежности, в душе Анжольрас почему-то все еще продолжал надеяться, что однажды тот все же проявит себя с лучшей стороны.       Вопреки этим отвратительным шуткам, вопреки едкому цинизму и меланхолии. Анжольрас будто чувствовал, что было в Грантере нечто большее, нечто прекрасное, глубоко внутри за всей этой наносной пошлостью и желчью. Но каждый раз тот, будто специально, убеждал его в обратном.       Возможно, причина этой глупой веры крылась лишь в том, что Грантер Анжольрасу нравился. Странно нравился вопреки всему. И сам Анжольрас признавался себе в этом далеко не всегда, но все же порой он был готов согласиться даже на те безумные отвратительные предложения, с которыми в шутку или нет обращался к нему Грантер. Впервые в жизни его так иррационально тянуло к кому-то с такой силой. Но Анжольрас сдерживал себя. Слишком уж Грантер был несерьезен. Да и интересовала его в Анжольрасе исключительно внешность, над всем остальным, что ему было дорого, Грантер только потешался, откровенно считая его глупым идеалистом, который ничего не добьется. Но внешне Анжольрас ему нравился, это чувствовалось. Наверное, как художник Грантер должен был любить прекрасное, а Анжольраса он неустанно сравнивал с чертовыми греческими статуями – и все сходилось. «Вот она, любовь к искусству, в действии», – с горечью думал Анжольрас. Потому что за этой оболочкой Грантер не видел в нем ничего или предпочитал не видеть, настолько смешны ему были его идеализм и высокие устремления.       – Повернись, – между тем, скомандовал Грантер, и Анжольрас повиновался, радуясь долгожданной возможности сменить позу и размять затекшие мышцы.       – Могу сделать тебе массаж. Я мастер в этом, поверь, – тут же услышал он самодовольный голос за своей спиной. Анжольрас лишь презрительно фыркнул, ненавидя себя за то, что глубоко в душе, очень глубоко в душе, предложение Грантера, к сожалению, казалось ему весьма соблазнительным.       Грантер же не угомонился, и уже через пару минут заговорил вновь:       – От твоей gluteus maximus просто невозможно оторвать взгляд.       – Выражайся по-человечески, – нахмурился Анжольрас, не имея ни малейшего представления о том, что скрывается за странным латинским словом.       – Ну, нет уж. Как я могу? Мы же делаем все это для того, чтобы я-таки сдал пластическую анатомию, – захохотал Грантер. – Мне нужно запоминать терминологию и очертания твоей gluteus maximus, которую мне вряд ли доведется увидеть еще раз.       Несмотря на чересчур самодовольный тон, которым это было произнесено, Анжольрас все еще продолжал надеяться, что странное латинское слово обозначает нечто столь же невинное, как и ключицы, о которых Грантер говорил ранее.       – Если ты не перестанешь болтать и не поторопишься с набросками, то завалишь экзамен и шанс увидеть «вот это вот» у тебя еще будет, – справедливо заметил Анжольрас, но его собеседник лишь развеселился еще больше.       – Тогда мне, кажется, стоит серьезно задуматься о том, чтобы все же завалить этот экзамен, – рассмеялся Грантер, но на этот раз его смех прозвучал будто ниже и более хрипло, и Анжольрас заслушался им невольно. Грантер же продолжал говорить:       – Я польщен, на самом деле, тем, что ты только что дал согласие позировать мне еще раз. Я вижу, ты получаешь удовольствие от процесса?       – Вовсе нет, – поспешил возразить Анжольрас, вдруг чувствуя, как по телу проходит дрожь от последовавшего за его ответом все того же хриплого низкого смеха. Лишенный возможности видеть Грантера, лишь слушая его голос, Анжольрас болезненно явно ощущал, как его чувства будто обострялись. Он вновь подумал о том, что стоит перед Грантером в эту секунду абсолютно обнаженный, и тот, возможно, рассматривает его внимательно, изучая каждый изгиб его тела, каждую родинку. От этого становилось странно не по себе. Приятно не по себе. А Грантер снова что-то сказал ему и рассмеялся. И этот смех, низкий бархатный голос, двусмысленные слова, взгляд, который Анжольрас додумывал в своем воображении, скользили по его обнаженной коже, будто обволакивая полностью.       Анжольрас невольно поежился, и Грантер спросил его тут же, совершенно серьезно, с искренним беспокойством:       – Тебе холодно?       И Анжольрас готов был провалиться сквозь землю от стыда.       – Нет, – честно ответил он, и лишь спустя пару секунд понял запоздало, что в его случае действительно лучше было свалить все на холод.       Анжольрас сделал глубокий вдох, героически пытаясь совладать с собственными так некстати разбушевавшимися гормонами, но Грантер вдруг мягко и вкрадчиво произнес:       – Тебе не кажется, что рисование с натуры – это такая чистая возвышенная форма плотской любви? Недостающее звено между плотским и духовным?       И Анжольрас выдохнул с шумом, понимая, что эту битву он, кажется, проиграл.       Грантер будто нарочно подбирал эти вычурные изящные слова, облачая в них непотребности. Произнося их совершенно особым бархатным тоном, будто зачитывая ему возвышенную поэзию с самым грязным смыслом. И Анжольрас будто чувствовал кожей каждое его слово.       – Что за бред ты несешь? – попытался сказать он с максимальным раздражением, но вместо этого буквально выдохнул эту фразу, отвечая Грантеру в тон не смыслом, но звучанием, подхватывая эту тягучую звуковую волну. И Грантер продолжал вкрадчиво и размеренно:       – Я ведь сижу в паре метров от тебя, Анжольрас. Не дотрагиваюсь до тебя. Даже если вытяну руку, все равно не дотронусь, – говорил он, а Анжольрасу чудилось прикосновение его рук. – Мне не дотронуться никак, – продолжал Грантер. – И в то же время я провожу пальцами по каждой твоей мышце, по каждому изгибу твоего тела...       И Анжольрас чувствовал это. На самом деле, чувствовал. Закрыв глаза, он ощущал, как руки Грантера будто, и правда, скользят по его телу вместе с его голосом, обретая форму. И это одновременно прожигало его непонятным беспокойством и приводило в странный восторг.       – Мне кажется, я даже ощущаю текстуру твоей кожи, когда уголь крошится под моими пальцами. Я втираю его в бумагу, как будто впиваясь ногтями в твою плоть...       Анжольрас воочию представил, как тонкие умелые пальцы Грантера оставляют на его коже темные линии, и все его тело горело, а ощущения становились настолько невыносимо приятными, что по его спине вновь прошла дрожь. И понимая, что конец этому надо положить как можно быстрее, Анжольрас, собирая по крупицам остатки воли, хрипло прошептал:       – Прекрати.       Его голос, очевидно, звучал малоубедительно, потому что Грантер сделал попытку продолжить эту игру. Но Анжольрас вновь оборвал его. В этот раз уже решительнее:       – Грантер! Прекрати это, я сказал.       Этого оказалось достаточно, и Грантер повиновался, обиженно замолчав. Теперь слышалась лишь шероховатая возня угля по бумаге.       Анжольрас тяжело дышал, тщетно пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями, но было уже поздно. Слова Грантера возымели эффект, и собственное тело его уже предало. Заливаясь удушливым стыдом, он болезненно явно ощущал знакомое тянущее ощущение внизу живота. Бросив короткий взгляд вниз, он понял, что его возбуждение уже вполне очевидно. И в данной ситуации он не мог сделать ничего – не мог уйти незамеченным, не мог даже пошевелиться. И ему оставалось лишь глубоко дышать, пытаясь успокоить так некстати взбунтовавшиеся инстинкты и благодарить судьбу за то, что он стоит к Грантеру спиной.       Но уже в следующую секунду он услышал знакомый звук переворачиваемого листа и короткую просьбу:       – Повернись.       Анжольрас не шелохнулся, панически пытаясь придумать пути побега, но шансов у него не было. Грантер бы все равно заметил его эрекцию. Если б даже не заметил, то догадался бы уж точно.       – Анжольрас? Ко мне лицом, – повторил Грантер в легком замешательстве, видя, что тот никак не реагирует на слова. Но Анжольрас упорно поворачиваться не собирался.       – Уж не превратился ли ты в статую, пока я тебя рисовал? Я слышал только об обратном эффекте, ну, знаешь этот миф про Пигмалиона и Галатею. Но чтобы наоборот... Не пугай меня так, – захохотал Грантер, и в этот момент Анжольрас с ужасом услышал скрип кровати – Грантер поднялся на ноги и неумолимо приближался к нему.       – Ну, так что, Галатея моя, в чем проблема? – спросил тот, будучи, кажется, уже совсем близко, и Анжольрас все же решил повернуться сам.       Грантер остановился от него буквально на расстоянии вытянутой руки. Некоторое время он удивленно всматривался в лицо Анжольраса, совершенно не понимая, что происходит. Но затем опустил глаза и тут же обнаружил красноречивый ответ на все свои вопросы.       – Вау, – только и сказал Грантер, очевидно, слишком пораженный даже для того, что отпустить какой-нибудь очередной остроумный комментарий. Впрочем, слова тут были излишни. Ситуация была бесценна сама по себе.       Наверное, никогда в жизни Анжольрас не чувствовал себя столь глупо, неловко и невероятно зло одновременно. Он бы предпочел даже, чтобы Грантер сказал что-то, тогда можно было бы обратить весь свой гнев против него и уйти под благовидным предлогом ссоры, спасая остатки гордости. Но тишина затягивалась, и Анжольрас понял, что первое слово в данной ситуации предстоит сказать все же ему. И, вкладывая в свой голос максимум гордого равнодушия, он произнес тоном, достойным Комбефера:       – Это просто естественная физиологическая реакция.       Грантер испортил все одним единственным вопросом:       – Естественная физиологическая реакция на что, позволь поинтересоваться? Реакция на меня, я так полагаю, – тут же ответил он за него.       – Нет, – отрезал Анжольрас зло и чересчур поспешно, тем самым выдавая себя с головой.       Грантер же не унимался, очевидно, чувствуя себя полным хозяином положения:       – На что же тогда? На мои слова? Мой взгляд? Мой голос? Мой художественный талант? Непревзойденное чувство юмора? Что бы это ни было, оно непременно связано со мной.       – Никоим образом, – упорствовал Анжольрас, отрицая очевидное.       – И что же тогда вызвало такую естественную физиологическую реакцию, Анжольрас? – передразнил его Грантер, широко улыбаясь. – Неужто, и впрямь, любовь к искусству? Не знал, что ты такой искусстволюб. Или искусствофил?       – Замолчи и продолжай рисовать, – жестко оборвал его хохот Анжольрас, надеясь, что Грантер наконец успокоится. Но нет.       – Я бы с радостью, – ответил тот с самодовольной усмешкой. – Но боюсь, мой преподаватель не поймет юмора, если я нарисую ему гениталии своего натурщика в эрегированном состоянии.       – Так нарисуй их в том состоянии, которое тебе нужно! – выпалил Анжольрас. – Ты же не фотограф! Слава богу, – добавил он в полголоса, содрогаясь от одной этой мысли.       – Вообще-то я тебя натурщиком не просто так сюда поставил. И рисовать их чертовски трудно – повторяю! – упорствовал Грантер.       – Мне кажется, ты несешь сейчас полную чушь!       – Ну, конечно, тебе лучше знать о тонкостях рисования мужских половых органов с твоими-то книжками про "мягкую силу"! Хотя не такую уж и мягкую, как я смотрю, – ухмыльнулся он, и Анжольрас зарычал, вновь разворачиваясь к Грантеру спиной.       – Рисуй пока так. Потом я повернусь.       – Я уже твою спину изрисовал вдоль и поперек, – недовольно пробурчал тот.       – У тебя есть два варианта, – холодно сообщил ему Анжольрас. – Либо ты рисуешь мою спину, либо я ухожу.       – Вообще-то, есть еще третий вариант, – осторожно начал Грантер, и по его тону нельзя было даже угадать, скажет ли он сейчас нечто стоящее или выдаст очередную глупую шутку. – Я могу предложить тебе свою помощь...       – Помощь? – Анжольрас обернулся к Грантеру, не сразу понимая о чем он, но наконец до него дошло. И если в данной ситуации он мог покраснеть еще больше, то, очевидно, это он и сделал, потому что уже в следующую секунду Грантер буквально согнулся пополам от хохота.       – О, господи, у тебя на лице написан такой ужас, будто я сознался в чьем-то убийстве и предлагаю тебе помочь мне закопать труп. Я пошутил, Анжольрас. Успокойся, – добавил он уже серьезно, и Анжольрас почувствовал себя полным идиотом. Уже в который раз за этот вечер.       – Еще раз скажешь нечто подобное, и я уйду, – сказал он нарочито холодно и грозно, что в его положении, наверное, должно было выглядеть весьма забавно. Но Грантер все же угомонился, очевидно, понимая, что переступил черту.       – Хорошо, хорошо. Я больше и слова не скажу, – примирительно заверил он и отошел к кровати, возобновляя работу.       Анжольрас шумно выдохнул и закрыл глаза, надеясь успокоить нервы и это чертово возбуждение, нахлынувшее на него так глупо и так некстати. Но перед глазами мелькали навязчивые образы Грантера и его перепачканных углем рук, и это не помогало совсем. Наоборот, он возбуждался лишь сильнее. И Анжольрас распахнул глаза, сосредотачиваясь на окружающих его вещах, сжимая руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, преодолевая безудержное желание прикоснуться к себе.       И он бы справился рано или поздно. Непременно справился. Если бы Грантер молчал, если бы не напомнил о своем присутствии уже через пару минут. Но тот, кажется, в принципе был не способен долгое время держать язык за зубами. И Анжольрас вздрогнул, когда комнату вдруг наполнил звук его хриплого низкого голоса.       Грантер начал перечислять что-то, называл какие-то непонятные слова на чужом языке. Не в силах понять смысл, Анжольрас полностью концентрировался на низких вибрирующих звуках, и те, словно таинственное заклинание, прожигали его тело, которым он сам, кажется, больше не управлял.       – Что ты делаешь? – выдохнул он.       – Вспоминаю латинские названия мышц, – усмехнулся Грантер, и перечисление возобновилось. Медленно и неизбежно.       И Анжольрас понял, что это конец. Он уже не мог сделать ничего. Лишь чувствовал, как бархатные тона, словно сладкий яд, расползаются по телу. Он не понимал значений, не понимал слов, но воображение рисовало ему фантомные прикосновения пальцев Грантера к его обнаженной коже каждый раз, когда звучало новое название. И его возбуждение лишь усиливалось, становилось почти болезненным и дошло до того, что Анжольрас уже боялся кончить просто от одного звука его голоса и фантазий в своей голове. И силы воли уже не хватало даже на то, чтобы прекратить эту пытку.       – Ну, ты там как? Готов повернуться? – вдруг спросил его Грантер, и Анжольрас даже не сразу смог ему ответить, настолько он был не готов.       – Нет, – наконец сквозь зубы сказал он, когда молчание слишком затянулось. Настолько «нет», что теперь Анжольрас всерьез задумался о том, чтобы, невзирая на собственное унижение, отойти в ванную на пару минут. Потому что было очевидно, что само по себе его возбуждение уже не пройдет.       Грантер между тем заерзал на кровати, неуверенно усмехнулся и сказал будто недоверчиво:       – Ты это серьезно, что ли?       Демонстрируя свою полную серьезность, Анжольрас развернулся к нему с самым хмурым выражением лица, составлявшим забавное сочетание с его пылающими щеками и гордо стоящим членом.       Устремляя взгляд на его явную эрекцию, Грантер красноречиво приподнял брови, с трудом сдерживаясь, чтобы не захохотать в голос.       – Не то что бы я лез в твою личную жизнь, но насколько же должно быть все запущено, если у тебя такая реакция… даже не знаю на что. На латинский язык? На основы пластической анатомии? На запах краски в моей комнате?       Анжольрас недовольно потер ладонью покрасневшую шею. Он был зол, он устал и готов был провалиться сквозь землю от стыда. Мысли путались, крыть ему все равно было нечем, и он предпочел сдержанно согласиться:       – Да, в данный момент моя личная жизнь, пожалуй, не настолько насыщена...       – «Данный момент» должен был очень затянуться для такого, – перебил его Грантер, но вдруг странно посерьезнел. – Это что, принципиальная позиция? Ты готовишься в священники или сразу в святые? Возможно, стоит иногда все же делать себе послабление. Найти лазейку в своем кодексе сверхчеловека.       – Мне это не нужно, – эхом повторил Анжольрас то, что обычно отвечал Курфейраку, когда тот приставал к нему с подобными вопросами.       – Да, я вижу, насколько тебе это не нужно, – пробормотал Грантер, бросая выразительный взгляд на его стоящий член. – Ты знаешь, давать себе послабление время от времени все же стоит.       – И что, мне цеплять каких-то непонятных парней в клубах, как это делаешь ты? – не удержался от упрека Анжольрас.       – Так все-таки парней… – ухмыльнулся тот, и Анжольрас понял, что только что непроизвольно выдал Грантеру собственную ориентацию. – Не обязательно непонятных.       Грантер почесал небритую щеку и прокашлялся.       – Мое предложение о помощи все еще в силе. Если бы ты позволил… Если бы ты согласился… – медленно начал он, но Анжольрас оборвал его прежде, чем он успел закончить. Потому что если бы Грантер сказал еще хоть одно слово, то он бы, наверное, согласился и впрямь.       – Мы не поднимаем эту тему… – начал он зло, но Грантер перебил его тут же, смеясь:       – Конечно! Куда уж дальше поднимать? Я, наоборот, предлагаю опустить…       Это стало последней каплей. Чаша терпения Анжольраса наконец была переполнена. Он устал, невероятно устал от этого всего: этих идиотских шуток, этого пронзительного взгляда, этого низкого хриплого голоса, так странно сводившего его с ума, от этих дурацких предложений, на которые он сам уже готов был согласиться.       И Грантер не успел договорить, как Анжольрас зло схватил со стула свою одежду и стремительно направился к двери.       – Все. Хватит с меня, – бросил он через плечо, намереваясь малодушно сбежать и сохранить таким образом остатки гордости. Но уйти Грантер ему не дал. И неизвестно, кто из них двоих удивился больше в этот момент – Анжольрас, который почувствовал, как сильные руки обхватывают его со спины, или сам Грантер, решившийся на подобное.       Они замерли вдвоем в этой странной позе. Анжольрас комкал в руках собственную одежду, вжатый голой спиной в тело Грантера, чувствуя кожей текстуру его джинсов, его футболки, его горячее дыхание на собственной шее и руки, с силой удерживавшие его запястья у груди. И самое странное было в том, что Анжольрас знал – стоит ему сказать хоть слово, сделать малейшую попытку освободиться, как Грантер его отпустит. Сразу же. Но Анжольрас молчал.       Они стояли в неловкой тишине, слушая сбивчивое дыхание друг друга, и каждый боялся сделать первый шаг, предпринять хоть что-то. Грантеру не хватало решительности, Анжольрасу пока еще хватало здравого смысла, который креп в нем с каждой секундой этого тяжелого молчания. И догадываясь, что время неумолимо играет против него, Грантер все же переступил через собственный страх и прижался губами к его плечу.       Анжольрас напряженно выдохнул, вдруг чувствуя, как Грантер медленно опускает свою правую руку и горячая ладонь скользит вниз по его телу. Зажмурив глаза, Анжольрас думал – будь, что будет. Способность мыслить рационально он, кажется, уже потерял и только нетерпеливо дернул бедрами, пытаясь поторопить Грантера. Но эффект был обратным. Тот замер. Его ладонь мягко опустилась Анжольрасу на живот, но не двинулась дальше. А сам Грантер вдруг как-то чересчур нервно прошептал:       – Может быть, я самый большой идиот на свете, но я не смогу прикоснуться к тебе, если ты не скажешь, что действительно хочешь этого.       Анжольрасу показалось, что он ослышался – настолько нелепыми были эти слова, звучавшие из уст Грантера, который не стеснялся, кажется, ничего на свете. И с подобными предложениями обращался к Анжольрасу не раз.       – Ты уже прикасаешься, – решил напомнить он Грантеру, но тут же услышал в ответ совершенно серьезно:       – Я уберу руки, если ты скажешь. Сделаю так, как ты захочешь.       И эти слова кружили Анжольрасу голову. Он совершенно перестал что-либо понимать. Грантер удерживал его запястья, но готов был отпустить. Добивался чего-то подобного, кажется, с самой первой их встречи, но сам же теперь шел на попятную. Был всегда так самоуверен, хвастаясь своими любовными похождениями, но сейчас будто чувствовал себя еще более неловко, чем сам Анжольрас. И тот понял наконец, что окончательное решение, как и всегда, принимать ему.       – Я… я хочу, чтобы ты продолжал.       И, кажется, это было все, что требовалось Грантеру. Вновь обретая уверенность, тот притянул Анжольраса к себе еще ближе, и переместил свободную руку с его живота вверх к его шее.       – Расслабься. Закрой глаза, – прошептал Грантер, заставляя его откинуть голову назад на свое плечо. И Анжольрас подчинился, сглатывая и чувствуя, как кадык мягко упирается в чужую ладонь. Он думал, что теперь все будет быстро. Получив это странное согласие, Грантер наконец переместит руку на его член, и все закончится в пару мгновений. Анжольрас был возбужден настолько, что понимал, что долго все равно не продержится. Грантер будет смеяться, как обычно, но в данную секунду ему было на это плевать. И Анжольрас замер в предвкушении, дыша рвано и тяжело. Но Грантер, кажется, спешить не собирался, у него были совсем другие планы. И медленно скользя ладонью вниз по его шее, Грантер прошептал со свойственной ему усмешкой:       – Никогда бы не подумал, Анжольрас, что наша общая любовь к искусству способна зайти настолько далеко.       Очевидно, он даже в подобные моменты не способен был молчать и нес всякий бред, и Анжольрас решил смириться. В конце концов, чем меньше он будет обращать на это внимание, тем быстрее Грантер наконец перейдет к делу. Говорить он при этом может что угодно, Анжольраса это уже не побеспокоит.       – Быстрее, – только и сказал он сквозь стиснутые зубы, но Грантер лишь рассмеялся хрипло ему в ответ:       – Я же уже говорил тебе: искусство не терпит спешки.       Он продолжал скользить рукой вниз по его шее, очерчивая ключицы и упираясь большим пальцем в ложбинку между ними.       – Мне кажется, сегодня… – выдохнул Грантер, целуя его плечо. – …Я все же нашел твое слабое место, мой прекрасный Ахиллес, согласись?       И каким бы глупым не казалось Анжольрасу это сравнение, он буквально растворялся в низком тембре голоса и прикосновениях Грантера. И готов был согласиться уже с чем угодно.       – Только я все никак не могу понять, – продолжал тот, спуская руку еще ниже и поддевая ногтем его сосок. – Что же конкретно вызывает в тебе такую «естественную физиологическую реакцию»? Мое восхищение тобой? Твоею красотой? Прекрасно сложенным телом?       Грантер издевался над ним, в этом не было никаких сомнений. Но он задавал вопрос, и в воспаленном мозгу Анжольраса промелькнуло осознание того, что нужно ответить. Что-то ответить. Но ответ мучительно не шел на ум, все слова будто испарились, пропали из его головы, а голос не слушался, будто говорить здесь должен был один Грантер. Будто это была исключительно его прерогатива.       И действительно Грантер лишь хрипло рассмеялся его бессвязному лепету, и прошептал, словно на секунду стряхивая с себя какую-то странную роль:       – Тебе не обязательно отвечать мне, Анжольрас. Это, как игра, понимаешь? Мне не нужен твой ответ. Мне лишь нужно, чтобы ты представлял то, что я говорю, – шептал он, поглаживая пальцами выступающую кость на его бедре. – Больше от тебя не требуется ничего. Просто расслабься. И позволь себе получить удовольствие. Давай.       И Анжольрас выдохнул, пораженный. Он понял наконец. Грантер делал все это для него. Абсолютно все для него. Даже эти глупости он болтал сейчас, лишь чтобы сделать ему приятное. И, покрывая поцелуями его плечо, его шею, он продолжал говорить, возобновляя эту странную игру.       – Так что? Тебе нравится? Понравилось стоять ко мне спиной, совершенно обнаженным, чувствуя мой восхищенный взгляд и внимая моим восхищенным словам? Да?       Грантер спустил руку еще ниже, теперь размеренно оглаживая ладонью внутреннюю сторону его бедра. И Анжольрас помнил, что отвечать ему необязательно, но все равно в каком-то безумии выдохнул «да», вздрагивая всем телом оттого, что Грантер, кажется, прочитал его мысли в тот момент.       – Все-таки да? – улыбнулся тот. – Я так и подумал, честно говоря. Заметил это, Анжольрас. Потому что это сложно было не заметить. То, как ты вздрагивал от моих слов. То, как вдоль твоего позвоночника пробегали мурашки.       «Неужели, он, правда, все это видел, заметил еще тогда?» – думал Анжольрас и странным образом верил каждому слову. Но все мысли разом покинули его голову, когда Грантер вдруг замолчал на мгновение и наконец сжал пальцы вокруг основания его члена. И Анжольрас застонал громко, позорно громко, задыхаясь и выгибаясь дугой. Грантер резко притянул его обратно, не давая потерять равновесие, и прохрипел:       – Тише.       Его рука медленно заскользила вверх, а дыхание вновь обжигало шею одновременно со словами, срывавшимися с его губ:       – Когда ты позировал мне, Анжольрас, стоял передо мной абсолютно обнаженный, – шептал он сбивчиво и хрипло, проводя пальцами вдоль его члена. – Скажи… Скажи, ты думал о моих прикосновениях? Моих руках на твоем теле? Думал? Скажи…       – Да, – кажется, против своей воли выдохнул Анжольрас, в каком-то безумии подаваясь бедрами вперед, пытаясь ускорить ритм, усилить скольжение. Но Грантер вновь прижал его к себе, резко. И Анжольрас вдруг явственно ощутил его собственное возбуждение, услышал хриплый стон, тут же заглушенный усилием воли. Будто Грантер думал лишь о том, чтобы доставить удовольствие ему, не себе, и вновь концентрировался на словах.       – Так что же, Анжольрас, – шептал он, наращивая ритм. – Что ты себе представлял, стоя передо мной? Слыша мой голос и думая о моих руках на своем теле? Когда я перечислял каждую твою мышцу… Как ты думаешь, сколько из них тебе удалось угадать в своих мыслях? – сбивчиво выговаривал он, то замедляя, то ускоряя темп своей руки и доводя Анжольраса буквально до безумия. Грантер и сам начинал путаться в словах, сжимал зубы, будто специально сдерживая собственные стоны, чтобы продолжать говорить.       – О чем еще ты думал, Анжольрас? – хрипло спросил он, на мгновение ослабляя хватку и надавливая большим пальцем на головку его члена.       – Темные полосы графита на своей белой коже – представлял? Стоило бы, потому что я уверен, что оставил их на тебе… – прошептал Грантер, возобновляя скольжение и размазывая выступившую смазку.       – Но держу пари, что фантазии бледнеют перед реальностью, правда?       Он вновь ускорил темп, и Анжольрас, почувствовал, что разрядка уже близко. В странном порыве он неловко вцепился в руку Грантера, которой тот удерживал его за грудь, путаясь в своей же скомканной одежде, которую так и сжимал в руках все это время. Он выдохнул его имя, и собственный голос показался Анжольрасу каким-то жалким и странно потерянным. Грантер лишь усмехнулся тихо и сказал с непередаваемо щемящей нежностью:       – Все хорошо. Давай. Все хорошо.       И конец его фразы утонул в низком горловом стоне, сорвавшемся с губ Анжольраса. Собственное тело перестало слушаться его совсем. Колени подкосились, и, казалось, не удерживай его Грантер рядом с собой в этот момент, он бы упал непременно. Но Грантер продолжал держать его, продолжал шептать какие-то невозможные ласковые слова, пока Анжольрас наконец не кончил, дрожа и расслабляясь в его руках.       Мысли начинали медленно проясняться, и наслаждение, покидавшее его тело, уступало место жгучему стыду. Грантер молчал, давая Анжольрасу возможность прийти в себя, неторопливо оглаживая рукой его бедро, но его прикосновения теперь не вызывали ничего, кроме неловкости и странного горького неприятия. Ведь между ними все равно ничего не было и ничего не будет. Для Грантера это все было лишь поводом для новой удачной шутки, и Анжольрас резко отстранился от него, уже готовый услышать в спину его гогот про потерянную невинность, про то, как быстро он кончил и насколько великолепен был сам Грантер.       Но ничего из этого не последовало. Анжольрас лишь почувствовал, как на его плечи накинули легкое одеяло, и он торопливо завернулся в него, неосторожно роняя на пол джинсы и носок. Грантер наклонился, подавая ему упавшие вещи и заодно протягивая несколько бумажных салфеток. Анжольрас так и не нашел в себе сил посмотреть ему в лицо, скинул вещи на стул и, отвернувшись, неловко вытер собственные бедра, стараясь, чтобы одеяло не соскользнуло с плеч. Казалось бы, Грантер изучил его тело уже вдоль и поперек, но теперь Анжольраса одолевало такое навязчивое ощущение неловкости, которое он не чувствовал никогда раньше. И одна мысль о том, что ему сейчас снова придется позировать Грантеру и дальше, приводила его в ужас.       Анжольрас слышал, как Грантер позади него неторопливо отходит прочь и заваливается на кровать. Сам он повернуться так и не решился, лишь комкая в руках салфетки. Тишина была до крайности неловкой, и Анжольрас мучительно пытался заставить себя малодушно признать, что хочет уйти и позировать дальше не будет. Но Грантер опередил его и заговорил первым.       – Когда я смотрю на тебя, я понимаю, что никогда не стану настолько хорошим художником, чтобы передать всю твою красоту, – медленно сказал он, и Анжольрас вновь с досадой подумал о том, что Грантера в нем интересовал лишь облик греческой статуи.       – А, знаешь, ведь я когда впервые увидел тебя, то ничего особенного не произошло, – продолжал Грантер, вдруг будто опровергая его мысли. – Когда я увидел тебя впервые, мир не разверзся под моими ногами, небо не упало и солнце не стало сиять ярче. Смазливый сынок богатеньких родителей и ничего больше, так я подумал. Ну, да, лицо Антиноя и фигура греческого бога – это, конечно, неплохо, но ведь главное не в этом, – поморщился он, вдруг переходя от рассуждений об Анжольрасе к рассуждениям об искусстве в целом:       – Поэтому не люблю я всю эту классику, знаешь. Лишь линии фигуры, мышцы, изгибы – это, вроде бы, красиво, но… – запнулся он, начиная уже совершенно новую мысль: – Знаешь, я часто думаю об этом мифе, о Пигмалионе с Галатеей. И мне кажется… Мне кажется, я бы ни за что не влюбился в статую. Ни за что не полюбил бы лишь форму, одну только форму… Влюбляются ведь не в форму, а в душу, правда? – Анжольрас обернулся, и Грантер поднял на него странный горящий каким-то внутренним светом взгляд.       – И честно говоря, мне бы хотелось стать таким художником, который смог бы передать красоту твоей души, – сказал он со странной решимостью. – Весь этот идеализм, всю эту справедливость, принципы в тебе…       Грантер замолчал, а Анжольрас не находил слов для ответа, неясно пораженный сказанным.       – Ты выбрал странный момент, чтобы поговорить о моей душе, – только и ответил он, и Грантер усмехнулся горько:       – Потом ты и слушать не станешь. Это только сейчас будто свершилось какое-то волшебство, и статуя ожила в моих руках…       Анжольрас нахмурился, переставая что-либо понимать. Мысли проносились в голове бешеным потоком, и он никак не мог понять всю эту странную грусть в глазах Грантера, резкую смену настроения.       – Это… Анжольрас. Не хочешь как-нибудь сходить выпить кофе на неделе? – услышал он, и эти слова еще больше сбивали с толку. Он не понимал, к чему они и зачем.       – В смысле? Мы же и так почти каждый вечер собираемся в «Мюзен». Там есть кофе, – невпопад ответил Анжольрас, все еще не понимая, что хочет от него Грантер. Тот усмехнулся с какой-то щемящей безнадежностью и прошептал:       – Ну, да. Точно. Как я мог забыть.       И в этот момент Анжольраса поразила неясная догадка:       – Или… ты меня на свидание пригласить пытаешься?       – Именно что «пытаюсь».       – Самое время, – неуверенно усмехнулся Анжольрас, настолько ироничной показалась ему вся ситуация. Но Грантер оставался на удивление серьезен.       – Раньше я просто все никак не решался, – ответил он.       – Я не верю, – рассмеялся Анжольрас, но его смех прозвучал странно и одиноко. – Вся твоя решительность что, уходила на эти идиотские шутки и двусмысленные намеки?       – Да. Это гораздо проще, Анжольрас. Поверь, – совершенно серьезно и даже как-то грустно признал Грантер. – Ты в принципе можешь идти, – сказал он, прочистив горло.       – Ты закончил уже все двадцать набросков?       Как бы Анжольрас ни хотел воспользоваться его предложением и уйти, он все же не мог оставлять Грантера в одиночестве с его проблемой. Особенно сейчас почему-то. В конце концов, он обещал помочь, и уйти просто так было нечестно.       Но Грантер вдруг посмотрел на него, как на какого-то неразумного младенца, и захохотал.       – Твоя наивность иногда просто поражает, – выдавил он сквозь смех. – Мне не нужны никакие наброски, Анжольрас. Неужели, ты так и не понял?       – Нет, я так и не понял, – зло отозвался тот, вновь думая, что Грантер смеется над ним. – Зачем тогда все это? В чем была цель?       – Моя фантазия по привлечению твоего внимания почти иссякла, – усмехнулся Грантер грустно. – И я решил сделать ставку на любовь к искусству. Надеялся превратить статую в человека, и, кажется, преуспел в этом. Но просчитался в другом.       – Ты что-то чувствуешь ко мне, – выдохнул Анжольрас во внезапном озарении, но до конца не веря собственной догадке. И то, что должно было стать вопросом, получилось утверждением.       – Да, чувствую, – чуть слышно признал Грантер. - И очень многое.       Все вдруг встало на свои места, но Анжольрас был слишком поражен, чтобы сказать хоть что-то ему в ответ. И, очевидно, Грантер отчаялся ждать.       – Иди спать, - сказал он. - Уже полтретьего ночи, а тебе вставать, наверняка, рано. Идти спасать мир.       И Анжольрас ушел. Неловко собрал собственную одежду и, решив, что одеяло вернет позже, он торопливо покинул комнату Грантера, надеясь привести свои мысли в порядок в одиночестве.       Грантер что-то чувствовал к нему. Но чувствовал ли к Грантеру что-то он сам? Анжольрас не был уверен. В равной степени не был уверен в том, что испытывает к Грантеру хоть что-то и в том, что не испытывает к нему ничего. Но в его голове странным образом возникли все те мысли, все те образы, проносившиеся в его сознание тогда, когда Грантер его рисовал. Анжольрас вспомнил его воодушевленный взгляд в тот момент, и, краснея, вспомнил и то, насколько нежным был Грантер с ним после, сосредотачиваясь исключительно на его удовольствии, не думая о себе. И только сейчас Анжольрас подумал о том, что ведь Грантер так и не кончил сам. Не в этом был смысл. Смысл был только в Анжольрасе.       И то, что было сказано после, казалось, переворачивало все в его сознании. Возможно, он действительно не понимал Грантера раньше. Не хотел и не стремился понять, заглянуть глубже этой напускной самоуверенности и едкого цинизма. И теперь он желал бы исправить собственную ошибку. Тем более, Грантер сам предоставил ему этот шанс своим приглашением на свидание, на которое Анжольрас забыл ему даже ответить. И это он собирался исправить сейчас же.       Приняв душ, он направился к Грантеру, надеясь, что тот еще не спит. Свет в его комнате действительно еще горел, и Анжольрас осторожно постучался. Скрипнула кровать, и Грантер распахнул перед ним дверь, пропуская внутрь. Формальным предлогом прихода было одеяло, которое Анжольрас отдал ему молча.       – Ты забыл кое-что… – сказал Грантер тут же. И, конечно, Анжольрас знал, он помнил, что он забыл. Он за этим и пришел.       – Да, прости, – неловко пробормотал он. – В среду экзамен, поэтому завтра я не смогу никак, да и в четверг после экзамена буду не самой лучшей компанией. В пятницу у меня собрание клуба дебатов, поэтому я не уверен, что успею. Но субботу я могу, наверное, освободить. В общем, в субботу тебя устроит? Вечером, наверное, да?       Грантер моргнул удивленно, будто совершенно не понимал, о чем он, а затем вдруг весело захохотал.       – Черт, Анжольрас, я не это имел в виду, когда говорил, что ты кое-что забыл. Твои часы. Ты забыл часы, – выдавил он сквозь смех, указывая Анжольрасу в сторону стола, на котором действительно до сих пор лежали его часы, о которых он и не вспоминал до этого момента.       Анжольрас подошел к столу и сжал в руке кожаный ремешок, чувствуя себя полнейшим идиотом.       – Меня в субботу устроит, – сказал Грантер из-за его спины, и Анжольрас обернулся, видя, как тот смущенно запускает пальцы в непослушные волосы. – Меня устроит в любой день, честно говоря.       Анжольрас улыбнулся ему счастливо и облегченно. В нем вдруг возникло непреодолимое желание поцеловать Грантера, но он тут же подумал, что хотя бы это все же стоит сделать после первого свидания.       Но Грантер не думал. Он просто подошел к нему и обнял, смеясь, запуская пальцы в его золотистые кудри.       – Я знал, что любовь к искусству должна сработать, – сказал он. И понимая, что терпеть еще несколько дней все же выше его сил, Анжольрас прижался губами к его губам. В конце концов, Грантер сам только что признал, что правильность и классика – не для него. Важен порыв души. И именно этим сейчас и руководствовался Анжольрас.