Danse Macabre

Он никогда не умел рисовать. Нет, не то чтобы не умел… но, по крайней мере, не пробовал и не учился. А теперь и дня не мог без того, чтобы не нарисовать какое-нибудь лицо из этих, к чьим душам он прикасался во сне или наяву. Не мог. Ники знал это так же точно, как знал, что в очередной раз попробует наложить на себя руки – эти чертовы призраки все равно доведут его до ручки - и как знал, что его снова спасет Игорь.. или еще кто, отживший свой век на этой земле… В этот раз, однако, всё было иначе. Этого человека Ники видел таким, какой он был при жизни. Но то, что получалось из мудрёной графитовой мозаики, пока что не совпадало с образом, увиденным во сне. Свирепый, смуглый, со спутанными черными волосами и жёстким взглядом… он был живой. А в карандашных линиях от смуглокожего убийцы не было ничего. Линии были мертвы и в картинку пока не складывались. Ники был раздосадован: ему хотелось увидеть этого человека на листе. Вздохнув, Никита потянулся к стоявшей под боком кружке, из которой ночами он пил купленное в ларьке за углом спиртное, а по утрам, под бдительным взором матери, – растворимый кофе со сгущёнкой. Он поперхнулся глотком, когда сбоку послышался холодный, тягучий и неуловимо знакомый голос. – Детям пить вредно. Не то чтобы наша контора осуждает подростковое пьянство, но всё же просто, для справки, – едкая реплика была завершена таким же едким смешком. Ники нерешительно поднял взгляд и обомлел. Рядом обнаружился жнец – только жнец мог быть такой… монохромный. Окрашенный во все возможные оттенки серого – от черного до белого, которые таковыми совсем не являлись, как говорил Игорь. – Водка была палённая, и ты пришёл меня забрать? – успокоившись, равнодушно спросил Ники. Жнец продолжал смотреть в окно, словно бы намеренно демонстрируя свой породистый профиль с тяжёлым выступающим подбородком, высоким лбом и хищным, орлиных очертаний носом. Он уже видел этот профиль раньше. Определённо. – А ты бы и рад, – наконец, бросил жнец всё тем же язвительным тоном, – да только с места в карьер я вынужден тебя огорчить. Жив-здоров. – Тогда какого хрена ты здесь делаешь? – Ники уставился на него тяжело, мрачно. Жнец все-таки повернулся к нему, решив, видимо, показаться и в анфас. К картинке добавились резко очерченные скулы и жуткие чёрные глаза. Больше ничего разглядеть пока не удавалось: лицо жнеца походило на мертвенно-бледное пятно в обрамлении таких же бледных волос, очень длинных и безжизненных, и черные глаза-угли – вот и все. Губы жнеца изогнулись в гадкой усмешке. – В гости зашёл. Передать привет от братца. Пошатываясь, Ники встал, продолжая сжимать в руках блокнот и карандаш. Грубый ответ, рвущийся наружу, непроизвольно проглотил – несколько обескуражила разница в росте. Жнец был выше почти на две головы. Впрочем, к дылдам Ники был привычен: Игорь вот ничуть не ниже этого типа. Был. – Что ты знаешь о нём? – Что может начальство знать о своих подчинённых? – вопросом на вопрос ответил жнец. – О… Так ты у них, типа, самый главный? – почти съязвил Ники. Жнец выглядел внушительно, внушительнее, чем те, которых он видел раньше, и вполне мог быть начальником, но тогда что он здесь забыл? Впору было возгордиться от собственной значимости. – Не самый, – снисходительно сказал жнец. Вяло пошевелил пальцами, в которых вдруг возник какой-то предмет; не сразу, но Ники опознал в предмете табачную трубку. – Но в некотором роде. – И что всё-таки тебе от меня нужно? – Ну, – он повёл плечами; жест этот показался Ники неуверенным, словно бы жнец давно забыл, как это делается. – Можно сказать, у тебя есть то, что принадлежит мне. – Может быть, хватит говорить загадками? – не выдержал вдруг Ники и схватился за сигарету, чтобы скрыть внезапно охватившую дрожь. – Перо. Отдай моё перо. Он узнал голос. Вороны. Стало весело и немножко безумно. – Не отдам, – чувствуя легкое превосходство над жнецом, почти насмешливо сказал он. – Может, оно мне дорого как память? Или я его заточить собрался? Жнец только вскинул почти бесцветную бровь и спросил: – Думаешь, не заберу так? – Не заберёшь, – Ники затянулся сигаретой, – потому что если бы мог – забрал бы уже. – Да, – бесцветно сказал жнец. – Забрал бы. Но если не хочешь отдавать – не отдавай. Только тогда тебе придется смириться с моим назойливым присутствием - до той поры, пока не передумаешь. – А что, оно больно ценное? Жнец замялся, явно не зная, что ответить. А потом выдал очередную противную усмешку. – Зависит от того, что ты хочешь получить взамен. – Проблема в том, что вряд ли вы дадите то, что мне действительно нужно, – сказал Ники и вдруг почувствовал себя смертельно уставшим, будто прошло уже очень много времени, а до конца все еще очень далеко. – Игоря не вернут, умереть не дадут, в жнецы я, видимо, тоже не гожусь… – Погоди-ка… я не ослышался? Ты мечтаешь стать жнецом? – Я не думаю, что это хуже, чем моя теперешняя жизнь. Тут жнец не выдержал и разразился захлёбывающимся издевательским смехом, да так, что ему даже пришлось опереться рукой на подоконник. Уязвлённый, Ники было вскинулся, но потом опустил глаза и с преувеличенным вниманием принялся разглядывать блокнот, всё ещё зажатый в ладони. Впрочем, внимание тут же стало неподдельным. На картинке проступили гладкие волосы, хищные черты лица и два чёрных провала в глазницах, усечённые с верхнего и нижнего краёв дугами век, – копия того, кто стоял перед ним сейчас. – А ведь ты точно так же смеялся и пятьсот лет назад, пытая девушек у себя в подвалах, – сказал вдруг Ники, и у него самого по коже пошел мороз от того, как равнодушно это прозвучало. Жнец резко оборвал смех и застыл, напряжённый точно струна. – Сезар ди Оливейра. *** Это было набором букв. Нет, не так. Это было набором букв поначалу. А потом они срослись в имя. То-самое-имя, и даже исконный португальский говор чёртов мальчишка отлично воспроизвёл. Его раскололи надвое. Вельд буквально почувствовал, как мёртвые ткани мозга превращаются в монолитную ледяную глыбу, которую тут же раскалывает зигзагообразная трещина, уходящая вглубь, в самое нутро. Вдохни. «Пятьсот лет без кислорода. Я не помню, как…» Вдохни. И он вдохнул. И понял каким-то краешком крошащегося сознания, что этот мальчишка, Никита Орлов, перевернул песочные часы, в которых даже приблизительное количество песка было неизвестно. – Я вижу это с тех пор, как мне в руки попало перо. Каждую ночь. Я знаю о тебе многое… Сезар ди Оливейра. – Не произноси это имя… – хрипло попросил Вельд. – Мне нельзя, понимаешь? Нельзя его знать. – Но почему? – мальчишка опять свёл свои дурацкие брови домиком – притворяется или и вправду не понимает?. – Это непреложное правило, вот почему. – Скучно это, наверное, – хуева туча непреложных правил. Вельд кое-как совладал с собой и даже попытался усмехнуться: – Это вообще скучно – быть немёртвым. – А почему жнецам нельзя знать имён, которые у них были при жизни? Нервным жестом Вельд одёрнул рукава. Сначала левый, потом правый. И подумал, что этого мальчишку отнюдь не назовёшь глупым: хорошие вопросы задаёт. – Они нам больше не принадлежат. Мы перерождаемся не людьми, а продолжением нашей госпожи. – Вы не можете быть её продолжением, – упрямо возразил Ники. – Ребята, у вас же есть воля и чувства… ну, в самом деле! – Не чувства… – Вельд покачал головой, – лишь жалкое их подобие. А что же до воли… без воли мы не будем способны к действию. Жнецов чересчур много, чтобы каждым из них можно было управлять, словно марионеткой… Но для обуздания воли хватает и того факта, что её пальцы плотно сомкнуты на душе каждого из нас. В её руках наша… окончательная смерть. Это было непривычно – чувствовать движение собственных губ с такой поразительной чёткостью. – Если она такая могущественная, то… может что-нибудь сделать со мной? – не унимался упрямый мальчишка. – Смотря, что именно ты имеешь в виду, – сказал Вельд. – Смерть не может уничтожить ни одного человека собственными руками. Даже в тот самый миг, который значится в наших списках напротив его имени. – Она может… – Ники обхватил себя руками, – может сделать меня нормальным? – Ты хочешь, чтобы Смерть отняла твой дар? – Да не дар это! – воскликнул он, сжимая воспалённые, обветренные губы в сердитую линию. – Проклятье! Самое настоящее проклятье… – и выдохнул. – И как твоё имя теперь? – Вальдемар, – помедлив, сказал Вельд. Имя, носимое им веками, звучало так, как на ком-нибудь смотрится плохо сидящая одежда. – Вальдемар, старший жнец канцелярии смертей, – и насмешливо: – Позвольте отрекомендоваться. – Чертовски пафосно, – Ники хмыкнул, – но ты и выглядишь соответственно. Вельд не стал возражать. Он был, в общем-то, согласен. – Так что? Может она это или нет? – Не могу утверждать наверняка, – он мысленно выбранил себя за каждую заминку в предложении, – но вполне возможно. – Тогда вот моя цена за твоё перо, Вальдемар. Вельд внимательно посмотрел на него: неужели и вправду мальчишка с такой легкостью готов распрощаться со своим даром. Как будто это и не дар вовсе… – Подумай хорошенько. Способность видеть делает тебя… уникальным. – А я не хочу, не хочу быть уникальным из-за… этого - решительно возразил Ники. Эта решительность, казалось, сделала его куда красивее, чем есть: от слабого подбородка до глаз-блюдец и нелепой причёски, в которой смешались пряди натурального цвета ржавчины и выцветшие чёрные. – Эти способности не принесли мне ровным счётом ничего хорошего или полезного… так что толку в их уникальности? – Что ж… – Вельд склонил голову, улыбаясь одной из своих самых загадочных и опасных улыбок. – Да будет так. Прежде, чем исчезнуть, он успел услышать недовольное: – Уберите пафос, он воняет. *** Люциан появился рядом почти сразу, как он вернулся. Хмурый, всем своим видом будто бы говоря, что ничего хорошего ему, Вельду, ждать не стоит. – Что? – Не прикидывайся идиотом, Вальдемар. Тебе не идёт, – в голосе его звучала плохо скрываемая ярость. Вельд прекрасно знал, что любимцу Смерти дозволяется быть эмоциональным, но только теперь он вдруг подумал, что, наверное, цена за эту щедрость, должно быть, велика. Непомерно велика. Полное, абсолютное подчинение. – Что я сделал не так? – Ты всё сделал не так! Всё!!! – голос Люциана сорвался почти на визг. – Я и представить не мог, что ты – ты, отвратительный педант! – нарушишь непреложное правило и сунешься к мальчишке! – Я посчитал это нарушение несущественным, если он всё равно знает о нас. – Дело не в том, знает ли о нас смертный, Вельд, – чуть сбавил тон Люциан и, тем не менее, все равно – с нескрываемым раздражением. – Ты не представляешь, что натворил. В не по-мужски изящной руке Люциана возникло зеркало – никаких изысков и даже рамы, просто стеклянный прямоугольник с обточенными краями. – Дохни на него, раз уж снова дышишь. Заметил, разумеется. Вельд взял протянутое зеркало и, чувствуя себя по-дурацки, дохнул… – Запотело? Он покачал головой, озадаченно взглянув на Люциана. – Потому что ты не дышишь, дубина! – сердито воскликнул наместник Смерти; зеркало рассыпалось на мельчайшие частички серебристого праха. – Грудь твоя не ходит ходуном, диафрагма не работает, лёгкие не… Ты по-прежнему мёртв! – Тогда откуда ты… – Оттуда, что не ты первый и, к сожалению, не последний. Но, тьма побери, это не должен был оказаться ты! Люциан неторопливо прошёлся по кабинету, шелестя полами длинной тяжёлой накидки. Дойдя до двери, обернулся и продолжил: – Это случается нечасто, и каждый случай я старался заминать без малейшей огласки. Госпожа называет это фантомными болями. Понятие сродни понятию человеческому… Только у жнеца боль не в ампутированной конечности, нет… У жнеца ведь ампутированы чувства. – Я не чувствую никакой боли, – Вельд действительно не чувствовал ничего, кроме замешательства. – Торопиться тебе некуда, друг мой, – никогда ещё ухмыляющийся алый рот Люциана так не напоминал рваную рану. – Впрочем, процесс ещё можно остановить, если тебе не придёт в голову снова связываться с живыми. Но это отнюдь не всегда удавалось. – Даже Смерти? – Даже мне. Оба они резко повернулись на голос, выпрямившись и уважительно склонив головы. – Приветствую вас, дети мои. На этой фразе в голове Вельда вдруг зазвучал ломкий юношеский голос, говорящий «Уберите пафос, он воняет». Смерть была невысокой, невзрачной девушкой с болезненно худым лицом, с подбородка и до пят укутанной в несколько слоёв тяжёлого чёрного бархата – потому жнецы и носили чёрное, что это был цвет их госпожи, который делал эту самую госпожу совсем уж похожей на живого мертвеца. От шеи и до самого пояса шли ряды тусклых чёрных жемчужин – поговаривали, что в нити их всего шестьсот шестьдесят семь, и будто этими бусами Смерть самолично душит тех немногих, кому по списку предназначена смерть во сне. – Не спеши обвинять Вальдемара в его опрометчивом поступке, дорогой мой Люциан, – это могло бы быть сказано тоном заботливой мамаши или проповедницы, если бы у Смерти не было такого монотонного, утробного, скудного на интонации голоса. Если бы у неё был тон. – В конце концов, судьба всё оборачивает нам на пользу. – О, сказали бы вы это мойрам, – с сарказмом промолвил Люциан, и её синюшные губы искривились в намёке на усмешку. – Мойры не властны над судьбой, несмотря на всю их самодеятельность. Судьба – нечто настолько же незыблемое, насколько Тьма и Свет. Но речь совсем не о том. Вальдемар… – Госпожа? – бесстрастно отозвался Вельд. – Мальчик назначил цену за твоё перо. И сделал предложение, от которого мы просто не имеем права отказаться. – Он ещё может передумать… – Он не передумает, – осекла Смерть. – Дар тяготит его. В конце концов, это непомерная ноша для простого смертного, – видеть и слышать одновременно. – Что я должен сделать? – почти обреченно осведомился он. – Пока что твоя задача – заставить Никиту довериться тебе. Тебя будет тянуть к месту хранения пера, но влечение это даёт и обратный эффект, так что ничего сложного. – И что потом? Выпуклые белёсые глаза Смерти на секунду словно бы заволокла недобрая маслянистая дымка. Но секунду спустя они снова остекленели, и Вельд решил, что ему померещилось. – Вот когда наступит это «потом», тогда я скажу тебе, что делать. Вельд кивнул, отмечая жутко недовольное выражение, застывшее на лице Люциана. Было у него такое подозрение, что это «потом» окажется весьма и весьма нелицеприятным. Не было лишь выбора… Впрочем, выбор здесь был ни к месту. – Так что же, я теперь состою нянькой при смертном мальчишке? – чуть надменно уточнил он. – Но кто-то же должен заниматься делами исполнительного отдела канцелярии. Не то чтобы я не рад избавиться от выгуливания стажёров, но… – Лукреция, я полагаю, достаточно компетентна, – холодные глаза явственно говорили: «Незаменимых не бывает, Вальдемар». Сегодня этот взгляд не уязвлял так, как это обычно бывало, мелькнула лишь дурацкая мысль, что глаза Смерти напоминают мутные стекляшки. – Больше вопросов, полагаю, не последует? – Нет, госпожа. Я всё понял. Очередная ложь. Вельд уже ни черта не понимал. *** Кац пах куревом и немного перегаром. И был жутко растрёпан. И вообще, рожа у него была похмельная. Но, к неудовольствию Ники, менее привлекательным Кац от этого не становился. Это как… ну, рисование, например. Кто-то может, а кто-то нет. Вот так и с привлекательностью: кто-то – хронически клёвый Андрей Кац, а кто-то – неуклюжий, угрюмый Никита Орлов. «Так… ты пришел сюда не ради окончательного обращения в пидораса», – поспешил Ники одёрнуть себя. – Я не помешал? – хмурясь, спросил он, бредя на кухню вслед за Андреем. – Нет… Нет, конечно, не помешал! – поспешил заверить Кац. – Я рад тебя видеть, правда… Ники видел, что он вправду был рад. Но лучше бы врал, право слово. – Кофе будешь? – Да не суетись ты, – сев на край диванчика в углу кухни, Ники недовольно поморщился. – Впрочем, ладно, давай свой кофе. Стараясь внять призыву не суетиться, Кац с прилежным видом вылил из турки остатки недавно сваренного кофе и поставил перед ним чашку. Потом замер между мойкой и плитой, поближе к вытяжке, и закурил свой Parliament. – Хреново выглядишь, – сообщил он, внимательно оглядев Никиту. Тот вздохнул. – Не все могут выглядеть охуенно круглые сутки, знаешь ли. И вообще… посмотрел бы я на тебя, если бы ты постоянно ловил глюки. – Глюки? – Ага. Только не делай вид, что ничего не понял. Сам же сказал, что нельзя называть им своего имени, – значит, тоже их видишь. – Так ты их видишь? – Вижу. Слышу. После того, как меня вытащили с того света. – Нет. Нет, Ники… Я их, к счастью, не вижу и не видел никогда. Только так называемых жнецов, да и то лишь по их прихоти, – Кац нервно усмехнулся. – Слышу тоже редко. Только чувствую. Но живых людей чувствовать гораздо легче, чем мёртвых. – И как долго у тебя это? Он медленно провёл ладонью по взъерошенным кудрям. А потом уверенно ответил: – Сколько себя помню. – А… господи, – поражённо выдохнул Ники, чуть подавшись вперёд и сжав кулаки так, что ногти с болью впились в ладони. Сколько себя помню… Кацу было, кажется, двадцать четыре. Неудивительно, что он так спокойно говорит обо всём этом… как о само собой разумеющемся. – Как ты выжил с этим? Андрей непонимающе нахмурил брови. После чего – подумать только! – улыбнулся. У Ники кровь прилила к щекам.Эту улыбку он уже видел, когда чуть похмельным утром сидел на кровати Каца – закутанный в одеяло так, что торчало одно лицо, да смущённый дальше некуда. Ники подумал, что, пожалуй, оторвёт ему яйца, если за улыбкой последуют прочие детали того утра. – Разумеется, ты напуган, – это, впрочем, Кац произнёс уже вполне серьёзно. – А я, знаешь, всё никак не мог понять причину твоего состояния. Чувствовал ведь, что дело не только в смерти Игоря… – А если задуматься, то именно в ней, – возразил Ники. Чтобы чем-то занять руки, он принялся размешивать кофе ложечкой, даже не положив сахар. Тема была скользкой - чего доброго, Кац опять примется орать. Ну его… – Он теперь один из них… Игорь. Тёмные глаза Каца в ужасе распахнулись. – Не может этого быть. Я бы почувствовал. – Да не призрак же. Жнец. – И подавно нет! – он всё же вышел из себя. – Он не мог! Игорь за всю свою жизнь не совершил сколько-нибудь дурного поступка! – Может, ты о нём чего-то не знаешь? Или это не единственный путь? – Как же… – проворчал Кац, с остервенением утрамбовывая в пепельнице окурок. – Не связывался бы ты с ними. Пусть даже это был бы Игорь… – Почему? – с любопытством поинтересовался Ники. Как бы он ни пытался выкинуть из головы жнеца по имени Вальдемар, сделать это не удавалось. Где-то на дне разума затаилось смутное опасение, что Ники слишком глубоко нырнул, окунувшись в омут личности Вальдемара. Изнутри он казался бескрайним тёмным лабиринтом, в котором путеводной нитью было блестящее перо, с острым, будто у ножа концом. – Потому что жнецы – они… – Кац нахмурился, подбирая слова (его гладкий высокий лоб прорезали аж сразу четыре морщины), – тёмные они. Будто бы вторую жизнь им дала не Смерть, а зло, которое они совершали когда-то… – Такими ты их чувствуешь? Помедлив, он кивнул. Потом задумчиво толкнул пепельницу ребром ладони и, приблизившись, рухнул рядом на диван. Собственническим жестом приобнял Ники и уткнулся носом в его волосы, всё еще влажные после утреннего душа. Ники хотел отодвинуться, но не стал. Чувствовал, что Андрею это было нужно. Вопрос в том лишь, почему. – Не понимаешь? Может, потому, что мне нужно не совсем это? – Не припомню, чтобы ты упоминал про чтение мыслей, – сказал Ники, смутившись и разозлившись. Макушкой он чувствовал, как губы Каца складываются в одну из этих треклятых улыбочек. – Не читаю я мыслей. Но мне кажется, в голове у тебя, Никитушка, полный пиздец. Так что предпочитаю иметь дело с твоими эмоциями. – Тут ты прав. Некоторое время других слов он не находил. Кац тоже как-то не блистал красноречием вопреки обыкновению. – Кац… – Ники попытался собраться с мыслями. – Мм? – А если бы у тебя была возможность отказаться от твоего дара… что, неужели бы не отказался? – Нет, – не раздумывая, отозвался Кац. – Думаю, раз этот дар у меня есть, то для чего-то оно было так задумано. – А я вот не хочу, чтобы другие за меня думали! – Ну, так сделай вид, что хочешь, – снисходительно, даже будто бы уговаривая, сказал Кац. Осторожно погладил по плечу. – Тогда и не придётся. – Не вижу в твоих словах логики… – О… она просто стесняется. – Верю, – Ники выдохнул это неохотно, сокрушённо. И ведь поверил же. – Верь, – тихо попросил Кац. – Я же тебе помочь хочу. Подумав, что Андрей всё равно уже почувствовал его смятение, он решил сказать всё начистоту. – Возможно, в этом не будет особой нужды. Если жнец выполнит своё обещание. Кац резко отодвинулся, чуть склонился вперёд, хмуря густые чёрные брови и пристально глядя ему в глаза. – Так… И что эти подонки успели тебе наобещать? – Лишить дара, – Ники передёрнул худыми плечами. – Да с чего бы вдруг?! – Кац снова вскочил, принимаясь нервно топтаться возле него. – Плевать они на тебя хотели! – Всё так, – теперь уже он подбавил в голос снисхождения, – но у меня есть то, что им нужно. Кац не спрашивал, откуда и что именно. Казалось, его это и не интересует. С минуту он таращился на Ники взглядом, в котором сквозила странная смесь отчаянья и раздражения. – Как это на тебя похоже, Никита. – Что именно? – Бежать от проблемы, – угрюмо пояснил он, снова закуривая. Ники, помедлив, последовал его примеру, и возразил, сердито сведя брови: – Я пытаюсь их решить. – Да ни черта ты не пытаешься, – всепонимающая, взрослая такая усмешка Андрея выводила из себя за считанные минуты. – Ты бежишь от своих проблем, не пытаясь просто взять и справиться ни со всей этой паранормальной хуетой, ни с тем пониманием, что Игоря больше нет… – Перестань всё время напоминать мне об Игоре! – Ники тоже вскочил на ноги, однако уверенности это не прибавило: формально Кац был выше едва ли на полголовы, но психологически – гораздо выше, чем просто «на голову». – Не перестану. Как я могу перестать, когда должен заставить тебя смириться с этим и жить дальше?.. – Кац, это не твоё ёбаное дело! – он уже почти кричал. – Ты же весь такой фокусник в области чувств? Так пойми, что я чувствую, и оставь меня в покое! – Прекрасно понимаю. Протянув руки, Кац сжал его за запястья ближе к локтю – длины пальцев хватало, чтобы полностью обхватить его костлявые ручонки. Вырывать – бесполезно; хватка бульдожья. И хватка эта обычно вела к очередным романтическим бредням, которые Ники раз за разом не желал слушать. Раньше – потому что вся эта пидорская романтика смущала до одури. Теперь же – потому что она и вовсе была не к месту. – Не стоит думать, что ты никому не нужен… потому что это не так. – Андрей, не начинай! – безуспешно Ники пытался высвободить руки. – Не до твоих приставаний сейчас… – Да тебе всегда не до них, – Кац пожал плечами. – Это же может стать очередной твоей проблемой, да? Чуть не прокусив губу со злости, Ники всё же понемногу уступал его словам, признавал его правоту. Да и как не признавать, если в психологии Кац был этаким читером - теперь это стало очевидно. – Ты хочешь, чтобы я стал твоей проблемой? Кац растянул губы в кривой усмешке. Ники вдруг бросилось в глаза, что моргает он очень уж редко. Всё смотрит и смотрит своими хитрыми глазищами, в упор, не отрываясь. – А ты и так моя проблема. Моя главная забота. Ясно тебе? Словно полюбовавшись еще немного его сморщенным от досады лицом, Кац неохотно разжал пальцы. – Снова уйдёшь, разумеется. Валяй, – картинно разведя руками, Андрей отвернулся и с преувеличенным интересом уставился в окно. Остро чувствуя себя кретином, Ники уставился куда-то ему в затылок. Приходилось признать, пожалуй, что даже теперь Кац вызывает противоречивые чувства. Сейчас бы силком повернуть его к себе и… впрочем, Ники и не знал, на что он мог бы решиться. Да и мог ли? – Возвращайся, когда передумаешь связываться с тёмными тварями. И не вздумай делать глупости, – с преувеличенным спокойствием велел Кац. – Тебя не спросил, – огрызнулся он, прежде чем вылететь за дверь. Уже выйдя на улицу и утопив в луже без того еще не просохшие кеды, Ники подумал, что со стороны его поведение действительно похоже на бегство. Хроническое бегство от [нужное вставить]. Чёртов Кац просто не мог быть неправ. Хоть бы и для разнообразия. Ещё раз чертыхнувшись, Ники попытался выкинуть его из головы. Ни к чему было вести себя как влюблённая девица: в конце концов, Андрей Кац для него слишком взрослый, слишком умный и слишком привлекательный. И вообще, он, Никита Орлов, никакой не пидорас. – Вот только, блядь, мысли пидорские немножко, – негромко проворчал он, отстукивая нервную дробь на сигаретной пачке в кармане джинсов. Главное было – не забыть переложить в сумку перед приходом домой. В сумке мать шариться не станет, а вот по карманам под предлогом стирки – очень даже. Ники чуть не рухнул в месиво из грязи и гниющей листвы, когда на плечо ему опустилось что-то большое и чёрное. И хлопающее крыльями. Ворона. Ну, или ворон - тот ёщё из Ники был орнитолог. – Да ты, птенчик, совсем охренел, – негромко укорил он. И пошёл дальше, как ни в чём не бывало. Шёл дворами, а прохожих в такую премерзкую погоду было не так уж много. Да и не всё ли равно, что они подумают о странноватом на вид мальчишке с чёрной птицей на плече. Как ни странно, веса ворона Ники почти не ощущал – так, чувствовал по наитию то место, где твёрдые когти впиявились в куртку. – Кристена бы тебе вместо меня, – голос Вальдемара словно звучал в его голове и вместе с тем – как обычная человеческая речь. Будто бы жнец идет с ним бок о бок. – Он бы тебя поучил хорошим манерам. – Что за Кристен? – Да так… в общем-то, просто шут гороховый. Привычно облизав обветренные губы, Ники спросил: – Так что? Всё в силе? Когда ворон молчал – будь то Игорь, а не Вальдемар, – Ники невольно сомневался, что птица на самом деле жнец в своём обличье, удобном для перемещений по миру живых. – В силе. Вот только с моим присутствием тебе всё равно придётся смириться. – Это ещё почему? – Приказ госпожи, ей лучше знать, – Ники был уверен, что если бы Вальдамар не был в облике птицы, то непременно бы ухмылялся. – Но ты не переживай, спальное место мне выделять не нужно. При словах «спальное место» перед глазами Ники мгновенно пронёсся видеоряд. Он потряс головой, отгоняя идиотские мысли. Жнецы же не спят. – То есть, ты должен будешь околачиваться возле меня, а мне… просто ждать? Вальдемар промолчал. Пожалуй, оба они находили ответ очевидным. – Ненавижу ждать. Возле той самой детской площадки Ники притормозил. Потом обошёл ограду и, оказавшись во дворе дома (девятиэтажка дурацкой сине-жёлтой расцветки), сел на скамейку. Закурив, Ники с ленивым раздражением уставился на промокшие и порядком изгвазданные кеды. – Скорее бы снег пошёл… Тут он вспомнил про то, что на плече у него восседает птица, гордо именующая себя Вальдемаром. Сложно было удерживать это во внимании, учитывая, что веса он по-прежнему не чувствовал. – Как я понял, твой дружок-еврей не сообщил тебе ничего путного. Никита невольно рассердился на эту пренебрежительную фразочку, как, впрочем, и на беспардонную слежку. Но фамилия у Андрея, конечно, была говорящая, подчёркивающая немного еврейскую внешность её обладателя. – Нет, не сообщил. Зато сказал, что вам доверять – себе дороже. Мягкий шелест крыльев – и Вальдемар уже сидит рядом, вызывающе вздёрнув подбородок и закинув ногу на ногу. Солидности в нём как-то заметно поубавилось. – Может, он прав. А может, и нет. Ты всё равно не можешь ничего утверждать наверняка. Не мог. Но всё равно почему-то верил. Не жнецам вообще – ещё чего! – а конкретно этому их представителю. – Он говорил, что нельзя называть призракам своего имени. Почему? – Потому что твоё имя – часть тебя. Зная твоё имя, любой призрак может помутить твой рассудок. Совсем не к месту Ники подумал, что Вальдемар всё ещё оставался таким же красивым, как тот обедневший португальский дворянин. Просто требовалось хорошенько приглядеться. Всё в нём выцвело до серой белизны, слилось в монохромное пятно. Всё, кроме этих его жутких глаз. – А сколько тебе лет? – Четыреста шестьдесят пять лет и сто сорок девять дней со дня смерти, – ответил он, не задумываясь. – Нехило, – Ники чуть не закашлялся. – А сколько тебе было, когда тебя… ну, того… – Двадцать один. – Как Игорю? – он поражённо выдохнул. Вальдемар кивнул. Судя по понимающей полуулыбке, он прекрасно понимал, что выглядит на невнятный тридцатник. – Пытаешься поддержать светскую беседу? – Ну, – с нервным смешком Ники закивал. – Если ты еще и молча будешь вокруг меня виться, я свихнусь. Свихнусь. Он видит призраков, слышит голоса в голове, разговаривает с воронами и (будто этого мало!), со вкусом рассуждает о внешней привлекательности мужиков в количестве… И всё еще боится свихнуться, подумать только. «Да ты уже ёбнулся, Никита, – сумрачно подумал Орлов, уже откровенно разглядывая чеканный профиль жнеца. – По самое дальше некуда».